Метаморфозы - Борис Акунин

совсем ничего примечательного не было. Отправился с невообразимо маленькой свитой, почти в одиночестве, да на долгий срок (один из приближенных пишет, что царь собирался пробыть там восемь месяцев!). Современникам и тогда путешествие царя показалось диковинным.

Во-вторых, осталось довольно много свидетельств о том, что царь перед отъездом вел туманные разговоры, из которых следовало, что в Петербург он не вернется. Рекрута после двадцати пяти лет солдатчины отпускают на волю, сказал он однажды, и мои двадцать пять лет тоже на исходе.

В-третьих, отчеты о болезни царя, сохранившиеся аж в двух описаниях — главного лейб-медика Вилье и его помощника Тарасова — вроде бы подробны, но ставят современных врачей в тупик. Мнения специалистов о том, отчего все-таки умер Александр, расходятся. Ну и, конечно, трудно забыть о том, что тот же самый Вилье в 1801 году преспокойно выписал заключение о смерти царя Павла от «апоплексического удара» — над телом со следами удушения и с проломленным черепом! Придворный врач — существо услужливое.

Литография того времени фантазийна:

столь многочисленной свиты в Таганроге не было, бакенбардов тоже.

В-четвертых, удивительно, отчего после долгого, почти тридцатилетнего отчуждения царь и царица в последний год вдруг столь тесно сблизились, и взаимная неприязнь внезапно сменилась нежнейшей любовью. Скажу как инженер человеческих душ: что-то здесь не так. Любовь не оттаивает обратно, второй свежести у нее не бывает. Ну и, конечно, примечательна дальнейшая судьба императрицы Елизаветы Алексеевны. После смерти супруга она зачем-то осталась на юге, провела там еще целых полгода, усопшего в скорбном пути не сопровождала, а следующей весной как-то очень уж тихо скончалась в забытом богом городке Белев. Кроме легенды о Федоре Кузьмиче есть ведь и легенда про некую Веру-Молчальницу, отшельницу, которая была похожа на покойную императрицу.

Императрица Елизавета в трауре. Вдовствовать ей недолго.

Впрочем бог с ней, с исторической правдой. Если Лев Толстой верил в царский «уход» и в загадочного старца, то можно и мне. Я проделал точно такую же писательскую штуку: вставил в уста персонажа собственные идеи и мысли. У Толстого царь размышляет как толстовец и излагает резоны назидательным тоном яснополянского графа, однако есть в тексте одна фраза, которая годится и для моей версии. «Главное было то, что вся внешняя жизнь, всякое устройство внешних дел, всякое участие в них — а уж я ли не участвовал в них и не перестраивал жизнь народов Европы — было не важно, не нужно и не касалось меня. Я вдруг понял, что все это не мое дело. Что мое дело — я, моя душа [выделено мной]».

По Толстому душа принадлежит Богу, а у моего Александра Павловича, наоборот, Бог — принадлежность души. Каждый решает этот главный философский вопрос сам. Даже если так его не формулирует и вообще о подобных материях никогда не задумывался.

КАК СДЕЛАТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО СЧАСТЛИВЫМ

Но мне хочется перейти к Фелленбергу, который появился в финале рассказа неслучайно.

Это следующий по значению вопрос — менее вселенский, чем первый, ибо касается забот планеты Земля, но всё же огромный, трудный и, что называется, «вечный». Вопрос о том, можно ли сделать земную жизнь разумной, достойной и счастливой. И о том, каков самый верный путь к Разуму, Достоинству и Счастью.

Над этим ломали голову самые умные, а также не самые умные люди. Изобретено и опробовано множество маршрутов, но все они, при невероятном многообразии и при массе внутренних различий, делятся лишь на две генеральные линии. Одна фокусируется на движении сверху вниз, вторая — на движении снизу вверх, а третьего не дано.

В первом случае предполагается, что сначала нужно построить правильное общество и тогда условия жизни сделают людей правильными; во втором — что сначала нужно улучшить людей, и тогда общество улучшится само собой. Как правило, политические теории базируются на первом постулате, а религиозные и философские — на втором.

Метаморфоза, которая меня занимает, касается радикальной смены убеждений, перехода из одного лагеря в другой. Я и сам прошел через подобное превращение. И когда стал искать, чья судьба могла бы мне здесь пригодиться как материал для исследования, набрел на Филиппа-Эммануила фон Фелленберга. Тут, как часто бывает с писателями, сработала еще и падкость на провиденциальные совпадения. Наш брат писатель любит тешиться иллюзией, что Некто посылает ему знаки и поворачивает в нужном направлении. И даже не убеждайте меня, что я всё это себе нафантазировал. Что в тот июньский вечер 2010 года, когда из камина вылетела летучая мышь (а я только что дописал финальную сцену романа «Vremena goda», где из камина вылетает летучая мышь), произошла чистейшая случайность. Что здание бывшей московской гостиницы «Дюссо» в 1998 году вдруг взяло и сгорело само по себе — в тот самый день, когда я собирался поехать туда изучить локацию для романа «Смерть Ахиллеса». (У меня подобных историй целая коллекция).

Пускай это были случайности. Плевать. Мне интересней жить на свете, воображая, что всё неслучайно. А поскольку это мой свет (см. первую новеллу), то я сам буду решать, что в нем фантазии, а что нет.

Здесь совпадение было менее драматичным — без летучих мышей и пожаров.

Про Фелленберга и его хофвильский эксперимент я прочитал в машине, которая неслась по швейцарскому автобану. Книжка называлась «Записки русского путешественника». Два с лишним века назад Василий Андреевич Жуковский вояжировал по этим же горным краям — потому я записки и читал.

Мы подъезжали к Берну. Вдруг я взглянул на дорожный указатель и прочел, что следующий съезд — Hofwil. Ощутил знакомый драгоценный трепет и сказал жене: «Сворачивай, сворачивай!» Мы были в десяти минутах езды от места, о котором я только что узнал от Жуковского.

Так и возникла новелла, которую вы сейчас прочтете.

Только должен предупредить. В моем рассказе, который был написан, чтобы разобраться в занимающей меня метаморфозе, главное — не события и описания, а движение мысли, диалоги. На исторический фон и представление действующих лиц отвлекаться мне не хотелось, поэтому композиция этого беллетристического текста не вполне обычная. Сначала я излагаю факты и презентую героев, чтобы вы сразу понимали, кто здесь кто и что происходит. Примерно как в старых фильмах, которые начинались со вступительных титров, помните в довоенном «Острове сокровищ»?

Ладно, сейчас сами увидите. Включаю кино.