Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Прямо передо мной простиралась сеть заброшенных каналов, лежали покинутые деревни. Справа, между лагерем и рекой Хуанпу, был японский военный аэродром. Пагода храма Лунхуа, которую японцы превратили в наблюдательную вышку, чернела в сыром августовском тумане. Во время американских налетов она сияла, как рождественская елка, лучами трассирующих снарядов пытаясь зацепить низко идущие «Мустанги». Но теперь ее покинутые орудия молчали.

Чтобы не попасться бдительным японским дозорным, я обошел аэродром, влез на насыпь железной дороги Ханчжоу – Шанхай и пошел по шпалам между гудящими рельсами. Через полчаса добрался до небольшого полустанка, где расположился взвод японских солдат. Рассевшись на корточки среди винтовок и ящиков с патронами, они ждали поезда, который уже никогда не придет.

Ярдов за двадцать я увидел, что с ними пленник, молодой китаец в черных штанах и белой рубахе. Он стоял, привязанный к столбу телеграфными проводами, которые содрали с ближайшей опоры, и один из японцев медленно душил его. Провод натягивался все сильнее, китаец уронил голову набок и запел что-то тонким, тихим голосом.

Другие солдаты уже не обращали на умирающего внимания. Они внимательно наблюдали, как я подхожу ближе в своей драной рубашке и обтрепанных шортах цвета хаки. Мне хотелось сказать им, что война кончилась, но я и сам не очень в это верил и понимал, что для японских солдат конец войны мало что значит. Ни во что не ставя собственные жизни, они не считались и с чужими.

Миновав полустанок, я двинулся по шпалам дальше. Тонкий, слабый голос умирающего китайца еще какое-то время плыл за мною следом, делаясь все тише и тише, пока смерть не оборвала его песню. Мне не забыть его никогда, но увы – в тот момент это убийство было для меня всего лишь очередным мелким эпизодом войны.

Два часа спустя, усталый и измученный жаждой, я добрался до восточной окраины Шанхая. В конце Амхерст-авеню остановился: там был дом Кендал-Уордов, моих лучших друзей. Их тоже интернировали в лагерь около Шанхая, только в другой. Надеясь, что и они вернулись, я поднялся по ступенькам к распахнутой входной двери. В проеме виднелось голубое небо: от дома остались одни лишь стены. Китайцы, уходя, забрали все, что смогли. Выломали балки и половицы, стропила и дверные рамы. Не осталось ни труб, ни электропроводки – ничего. Разве что призраки наших детских игр…

В нескольких сотнях ярдов дальше по Амхерст-авеню был дом номер 31. Он принадлежал нам, Баллардам. Крыша и окна оказались невредимы, а когда я позвонил, дверь мне открыл молодой китайский солдат в форме марионеточной армии.

– Это мой дом, – заявил я. Он попытался преградить мне путь винтовкой, но я упорно лез вперед, и он меня впустил. Вспомнил, что война кончилась и для него тоже. Я осматривал безмолвные комнаты – после нищеты и толкучки Лунхуа они казались огромными, роскошными и какими-то нежилыми. Здесь уцелело все: ковры, мебель, книжные шкафы. Плита и холодильник тоже были на своих местах, в кухне, обставленной на американский манер. Наш дом, оказывается, занял один генерал марионеточной армии, и война кончилась так внезапно, что он попросту не успел ничего отсюда украсть.

Я бродил по притихшему дому, пытаясь расставить по местам сотни воспоминаний из детства. Но слишком многое забылось, и теперь я словно пришел в гости к самому себе. Поднялся на верхний этаж, зашел в свою комнату и лег на кровать. Поглядел на книжные полки – там у меня хранились выпуски «Чамз»[62] и американские комиксы. На ржавые крюки в потолке – на них я подвешивал свои модели самолетов. Да, мыслями я оставался в Лунхуа, но какая-то часть меня все же вернулась домой.

* * *

Мои родители прибыли в Шанхай в 1929 году на борту лайнера компании «Пи энд О». Путешествие из Саутгемптона заняло долгие пять недель. Год спустя я появился на свет в Шанхайском центральном госпитале. Отец управлял текстильной фабрикой под названием «Китайская набивка и отделка». Это была дочерняя компания манчестерской «Ассоциации набойщиков ситца». В тридцатые годы Шанхай представлял собой эдакий тихоокеанский Париж, один из самых цветистых и броских городов мира. Это был оплот рискованных капиталистических авантюр, дерзких и разнообразных. Пять миллионов китайского населения, а также сотня тысяч американцев и европейцев создавали невероятный контраст. Это был город зловонных переулков и изящных бульваров, небоскребов и загородных вилл, многоэтажек в стиле ар-деко и фахверковых тюдоровских особняков.

Семейный шофер возил меня в Соборную школу, и из окна автомобиля я глядел на другой мир, мрачный и грязный. Мир подпольных игорных домов и опиумных притонов, попрошаек всех рангов, рикш-кули и проституток в норковых шубах. Каждое утро грузовики британской администрации объезжали территорию Международного сеттльмента и увозили трупы китайцев, умерших за ночь от болезней или голода. Да, неоновые огни Шанхая сияли ярче всех в мире, но мостовые его были всех жестче и бесприютнее.

И шофер, и няни-белоэмигрантки старались меня оберегать от подобных зрелищ, и все же я довольно скоро узнал о темной стороне шанхайской жизни. О том, что здесь крадут детей, что бандиты убивают друг друга, а китайские коммунисты продолжают свою тайную борьбу против Чай Кайши и его гоминьдановцев. Первые признаки того, что неоновым огням суждено погаснуть, появились в 1937 году, когда японские войска вторглись в Китай и захватили прибрежные города. Они не пересекали границы Международного сеттльмента, расположенного в центре Шанхая, но на окраинах города шли ожесточенные бои. Японцы одновременно ударили на земле, с моря и с воздуха, но это была еще только прелюдия к грандиозным сражениям Второй мировой войны.

Целые огромные районы города лежали в руинах. Бомба, случайно упавшая на авеню Эдуарда Седьмого, унесла жизни больше тысячи человек. Амхерст-авеню находилась за пределами Международного сеттльмента, и когда над нашей крышей засвистели японские и китайские снаряды, мы сняли дом в относительно безопасных пределах Французской концессии и перебрались туда. Хозяева его покинули, и бассейн во дворе уже начал пересыхать. День за днем наблюдая, как проступает дно, я чувствовал: уходит не только вода.

Когда сражение кончилось, разбитые армии Чан Кайши отступили далеко вглубь своей огромной страны, а мы вернулись на Амхерст-авеню. Жизнь в Международном сеттльменте вновь завертелась в привычном блеске. Спустя неделю после окончания битвы мои родители отправились с друзьями на экскурсию по полю боя к югу от Шанхая. Кавалькада «паккардов» и «бьюиков» двигалась вдоль осыпавшихся траншей и блиндажей. За рулем сидели личные шоферы, а в окна выглядывали любопытные дети, их элегантные матери