Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Придерживая подолы платьев, мама и ее подруги осторожно ступали между бесчисленных стреляных гильз. На берегу ручья белел лошадиный скелет, а в каналах плавали трупы китайских солдат, и медленное течение шевелило их руки и ноги. В траве змеились пулеметные ленты, повсюду валялись неразорвавшиеся снаряды и ошметки амуниции. Одному мальчику из Соборной школы оторвало руку, когда он во время подобной прогулки подобрал с земли гранату. Но надо отдать ему должное: когда он вырос, то стал чемпионом по плаванию.

Японцы продолжали контролировать окраины Шанхая, и мой путь в школу пролегал мимо их блокпостов. Шел сороковой год, и у меня теперь был собственный, первый в жизни велосипед. Под предлогом «заехать к Кендал-Уордам» я катался все дольше и дальше, выезжая на оживленные улицы и уворачиваясь от огромных французских трамваев. Иногда доезжал до Дамбы, где стоял японский крейсер «Идзумо» и две канонерки: британский «Буревестник» и американский «Бдительный». Добродушные томми, сидя возле орудий, обложенных мешками с песком, часто звали меня посидеть с ними: то просили почистить винтовку, то надевали мне на голову свои форменные кепи.

Проезжая мимо блокпостов, я каждый раз не мог удержаться, чтобы не поглазеть на японских солдат. С китайскими фермерами и рикшами-кули, что пытались пробраться на территорию сеттльмента, они расправлялись жестоко и беспощадно. У меня до сих пор стоит перед глазами крестьянка, бьющаяся в истерике возле трамвайной станции на авеню Жоффр. До сих пор я слышу ее рыдания над мужем, которого ткнули штыком, и он умирал на булыжной мостовой, а мимо равнодушно катили «линкольны» и «студебекеры». Я знал, что японские солдаты ужасно храбрые, и очень надеялся, что британским томми не придется с ними драться. Но помимо храбрости была в них какая-то неуловимая печаль. Этим они разительно отличались от наших знакомых, развеселых европейцев и американцев, а меня буквально завораживали.

К 1941 году все уже понимали, что скоро может разразиться гораздо более масштабная война. В моей школе многие парты опустели: родители увозили детей подальше от Шанхая, в безопасные Гонконг и Сингапур. От Дамбы отходили пароходы, битком набитые бегущими из города европейцами. Я как-то раз прикатил на велике навестить одного приятеля на авеню Фош. Но дом стоял пустой, и брошенные вещи россыпью валялись на кроватях. И как-то очень быстро я сообразил, что наша привычная жизнь – театр, в котором и актеры, и декорации могут попросту исчезнуть за один день.

Почему же мои родители, как и многие другие, остались в Шанхае, подвергая опасности своих близких? Они ведь знали о Нанкинской Резне, во время которой озверевшие японцы уничтожили 20 000 мирных китайцев. Мало того, они собственными глазами видели, как безжалостно японцы обходились с китайскими крестьянами в пригородах Шанхая, как насиловали и убивали.

Одни не уехали отчасти потому, что там, в Шанхае, был теперь их дом, была успешная сытая жизнь вдали от Англии, еще не оправившейся от Великой депрессии тридцатых годов. Другие были миссионеры и учителя, они посвятили жизнь служению китайскому народу. И те, и эти свято верили: их спасет военная мощь Британии и Америки. Да, Британия проигрывала в войне с Германией, да, Дюнкерк пришлось оставить, и Франция капитулировала – но никто не сомневался: японцам не по силам тягаться с Британской империей и ее Королевским флотом.

Британия, как известно, владела неприступной крепостью в Сингапуре, а также мощным военным флотом. Японские летчики видели из своих кабин плохо и летали в очках, а их кое-как сляпанные самолеты и в подметки не годились «Спитфайрам» и «Харрикейнам». Сидя в загородном клубе за бокалами, европейцы уверяли друг друга: война с Японией кончится через пару недель – ну, максимум через месяц.

Эти спесивые домыслы подверглись испытанию седьмого декабря 1941 года, когда японские самолеты атаковали с авианосцев Перл-Харбор. В Шанхае, который находился за Линией перемены даты, уже наступило восьмое декабря. Лежа в постели, я читал Библию, готовился к завтрашнему экзамену по Священному Писанию и вдруг услышал, как по Амхерст-авеню грохочут танки. Это японцы двинулись на Международный сеттльмент.

Отец с матерью в панике метались по дому, а по пятам за ними бегали, перешептываясь, напуганные слуги. Я глядел, как они швыряют в чемоданы кипы одежды. Умолял отвезти меня в школу, ибо знал, что преподобный Мэтьюс, самодур-директор, будет в ярости. Но тотчас умолк, когда отец сказал самые чудесные слова, какие только может услышать школьник:

– Джейми, теперь у тебя очень долго не будет ни уроков, ни экзаменов.

Война – это не так уж и плохо, решил я в тот момент.

Японцы захватили Международный сеттльмент, и установился шаткий, фальшивый мир: началась военная оккупация. Нескольких высокопоставленных британских чиновников схватили и бросили в тюрьму, но тысячи простых англичан и европейцев оказались предоставлены сами себе. Однако все они вконец упали духом, когда стало известно о гибели «Отпора» и «Принца Уэльского», двух огромных боевых кораблей, которые шли из Сингапура в Шанхай без прикрытия с воздуха.

Невысокие узкоглазые японцы, что близоруко щурились сквозь пилотские очки, умели, оказывается, отлично управлять торпедоносцами. Вскоре они взяли Гонконг, а сингапурский гарнизон сдался сам, хотя втрое превосходил японские войска по численности. Вот так война забила последний гвоздь в крышку гроба Британской империи, но сама покойница была единственной, кто об этом не знал, и конвульсивно дергалась еще много-много лет.

Миф о непобедимости Британии лопнул, и с этим трудно было смириться одиннадцатилетнему пареньку, росшему на книгах Джорджа Генти, на историях о подвигах безрассудных храбрецов у северо-западных границ. Могущество империи воздвиглось на почве обмана. Во многом блестящего, но все же обмана.

На протяжении сорок второго года жизнь в Шанхае постепенно сходила на нет. Автомобили у всех отобрали, и отцу приходилось ездить на работу на велосипеде. Граждане союзных стран носили на рукавах нашивки с соответствующими номерами. Британские компании продолжали работать, но к их руководству теперь подключились японские наблюдатели. Больше не было развеселых вечеринок. Я стал слишком большой для своего велосипеда и ездил теперь в школу на роликах. Она открылась снова: преподобный Мэтьюс словно бы и не знал, что началась война. Моему возмущению не было предела.

А японцы тем временем активно создавали вокруг Шанхая сеть лагерей, куда интернировали гражданское население: англичан, голландцев и бельгийцев. И в начале сорок третьего года пришел черед нам, Баллардам, туда отправиться. Сначала нас привезли в перевалочный пункт, который устроили в загородном клубе «Коламбия». Я помню, какая толпа с чемоданами туда набилась. Многие женщины были в меховых манто, а сидели снаружи, возле бассейна, словно беженцы. И скоро нас всех увезли