Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

По правде говоря, внутренняя добропорядочность Балларда сквозила во всех его сюжетах, даже самых скандальных. Он хотел, чтобы все жили в любви и заботе, в дружной семье, какая была у него самого в тихом пригородном Шеппертоне. А не теряли человеческий облик, предаваясь безумию и каннибализму, как толпы, заключенные в «Высотке». Его обзывали нигилистом-извращенцем, чемпионом по оргазмическим автокатастрофам – что показывает, сколь недалекими были и остаются ревнители общественной морали. А он, как любой сатирик, полагал, что люди в своих поступках должны руководствоваться состраданием и законами нравственности. Печалясь, что этого не происходит, он выражал свою тревогу – но вместо того, чтобы истерично заламывать руки, демонстрировал нам всем антиутопичное будущее как свершившийся факт. Погружал нас туда силой.

Я говорю «нас», но вынужден признать, что сам открыл для себя Балларда на удивление поздно. На удивление, потому что он настолько неразрывно связан с другими культурными явлениями, что сейчас даже представить трудно, как я мог его «пропустить». Будучи поклонником андеграундных комиксов, я наизусть знал невероятно жестокие, натуралистичные антиутопии Гаэтано Либераторе. Нес в массы идеи Фиби Глекнер – а она в одной из немногих своих работ, которой у меня не было, создала анатомическую фантасмагорию для переиздания «Выставки жестокости». Я кайфовал под «Hamburger Lady» Throbbing Gristle (чистейший Баллард, только в форме звука), тащился от «Алых Песков» Пола Шутце, подпевал под «Высотку» Hawkwind. Обожал фильмы Дэвида Кроненберга. Был под сильным впечатлением от Industrial Culture Handbook, выпущенной в восьмидесятые издательством Re/Search. Много раз перечитывал их издания, но почему-то ни разу не встречал те, что были посвящены творчеству Балларда.

Теперь, оглядываясь назад, я не могу объяснить, почему «избегал» Балларда. Возможно, подсознательно опасался, что его работы слишком сильно повлияют на мои? Ведь если брать мое творчество, то любой рассказ, например «Обоснование кокосов», теперь кажется потрясающе, упоительно «баллардовским», и я особенно рад, что сам, без его наставлений, исследовал эту сферу. И вместе с тем очень горько оттого, что он не появился в моей жизни, пока был жив сам. Я написал бы ему письмо, где превознес бы его непоколебимые взгляды и его работы, почти всегда прекрасные. Да, наверное, дело именно в этом.

Фирн бай Тейн, 2014

Часть I

Сезон убийц

1

Кровавая суббота

Летом 1937 года каждый день после обеда я отправлялся на велосипеде на шанхайский Бунд посмотреть, не началась ли война. Надо было только дождаться, пока мать с отцом уедут в загородный клуб. Они неторопливо переодевались в костюмы для тенниса в своей спальне, а я все дивился, как они безразличны к приближающейся войне, которой сломать нас так же просто, как отцу подать первый мяч. Помню, я с наполеоновским нетерпением семилетки расхаживал взад-вперед, перешагивая солдатиков, расставленных на ковре, как японская и китайская армии под Шанхаем. Иногда мне казалось, что я в одиночку сдерживаю войну.

Не обращая внимания на смешки флиртующей с отцом матери, я следил за небом над Амхерст-авеню. В любой момент над зданиями городских универмагов могли появиться эскадрильи японских бомбардировщиков, разбомбить нашу кафедральную школу. В моем детском сознании не укладывалась мысль о долгой войне: представлялось, что она продлится несколько минут, в крайнем случае, до вечера. Я, пропустивший уже так много увлекательных событий, боялся только одного: что война окончится прежде, чем я замечу ее начало.

Все лето в Шанхае только и говорили о войне Японии с Китаем. Таская с тарелок закуски, я слушал, как собравшиеся на бридж подруги матери обсуждают перестрелку, случившуюся 7 июня на мосту Марко Поло в Пекине – она послужила сигналом к вторжению японцев в Северный Китай. Приказ о контратаке Чан Кайши отдал только через месяц – ходили слухи, что германские советники генералиссимуса уговаривали его оставить северные провинции и дать бой под укрепленной столицей, Нанкином. Однако хитрый Чан решил бросить японцам вызов под Шанхаем, в устье Янцзы, в надежде на помощь американцев и европейцев.

Выезжая к Бунду, я своими глазами видел скапливающиеся вокруг Международного сеттльмента китайские войска. В пятницу, 13 августа, едва отец с матерью устроились на заднем сиденье «паккарда», я вывел из гаража велосипед, подкачал шины и отправился в дальнюю поездку к набережной. Моя белорусская гувернантка Ольга думала, что я еду в гости к Дэвиду Хантеру – мой друг жил в западном конце Амхерст-авеню. Молодая гувернантка отличалась странными перепадами настроения. Иногда она застывала со странно остановившимся взглядом, не прочь была примерить платья моей матери и рада была хоть ненадолго от меня избавиться.

Через час я добрался до Бунда, однако набережная была так забита возбужденными офисными клерками, что я с трудом пробился к берегу. Я звонил в звонок, обгоняя дребезжащие трамваи и сцепившиеся колесами тележки рикш с измученными кули, объезжая агрессивных нищих и карманников. Беженцы из Чжабэя и Нантао рекой текли в Международный сеттльмент[63], кричали в равнодушные фасады банков и торговых домов вдоль Бунда. Многотысячные китайские войска окопались на северных окраинах Шанхая против японского гарнизона, расположившегося в захваченном Янпу. Со ступеней отеля «Катай» я, оставив швейцару велосипед, рассматривал заполонившие реку Хуанпу военные корабли. Там были британские эсминцы, сторожевики, канонерки, французский крейсер, американский «Огаста» и старый японский крейсер «Идзумо», который, по словам отца, еще в 1905 году участвовал в потоплении флота Российской империи.

Несмотря на такое скопление войск, война в тот вечер решительно не желала начинаться. Я, разочарованный и усталый, в помятом и запачканном школьном пиджачке, принялся крутить педали в сторону Амхерст-авеню, чтобы успеть к чаю и любимому радиосериалу. Потирая ободранные коленки, я присмотрелся к войскам оловянных солдатиков и перестроил их согласно расположению войск, замеченному по пути к дому. Не слыша окликов Ольги, я ломал голову, как бы выйти из этой патовой ситуации, и надеялся, что отец, знакомый с одним из китайских банкиров, стоявших за спиной Чан Кайши, передаст плоды моих запутанных размышлений генералиссимусу.

Думая над проблемами, превосходившими сложностью даже домашние задания по французскому, я забрел в родительскую спальню. Ольга в меховой шубе стояла перед зеркалом высотой в человеческий рост. Я подсел к туалетному столику и принялся переставлять духи и щетки для волос, а Ольга через зеркало хмуро посматривала на меня, как на чужака, забравшегося в дом. Я говорил матери, что Ольга играет с ее одеждой, но мать только улыбнулась и ничего не сказала Ольге.

Позднее я понял, что семнадцатилетняя девушка из состоятельной минской семьи сама была почти ребенком. Катаясь по городу на велосипеде, я поражался бедности русских и еврейских