Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Пожилая евразийка с окровавленным ухом вышла из остановившейся у тротуара машины. Женщина деликатно промокала кровь носовым платком, когда сержант толкнул меня к ней.

– Побудьте здесь! – Он тряхнул меня за плечо, как будто будил спящую куклу. – Парень, останься с ней!

Как только сержант побежал в сторону Нанкин-роуд, женщина выпустила мою руку и отмахнулась – ей было не до меня. По моей ноге сочилась кровь, впитываясь в белый носок. Опустив глаза на царапину, я заметил, что потерял одну туфлю. В голове было пусто. Я даже дотронулся до щеки, проверяя, на месте ли она. Взрыв высосал с улицы воздух, трудно было дышать. Рассеянно помахав мне, женщина побрела через обломки, отряхивая пыль с сумочки. Кровь продолжала сбегать по ее уху, пока она вглядывалась в разбитые окна, ища свое.

Мимо проехала санитарная машина шанхайских добровольческих частей – под ее шинами трещало стекло. Я понял, что оглох, да и все вокруг тоже оглохло, словно мир больше не слышал сам себя. На двести ярдов от парка аттракционов почти не осталось целых зданий. Над обнажившимися этажами поднимался дым, оборванные провода искрили и подскакивали как петарды. На улице среди разбитых тележек и выгоревших машин лежали сотни мертвых китайцев. Их тела были присыпаны белой штукатуркой, на которой проступали темные пятна, – словно мертвецы натянули на себя камуфляж. Я, проходя между ними, споткнулся о пожилую даму, лежавшую на спине. Пухлое лицо, присыпанное пылью, последний раз строго хмурилось на меня. Клерк без руки сидел у заднего колеса выпотрошенного автобуса. Среди обломков парка аттракционов было полно рук и ног – и еще палочек для курений, игральных карт, граммофонных пластинок и масок драконов, а также голова от чучела кита; все белое от пыли. Через улицу тянулась полоса шелка – как перевязка для раненых зданий и оторванных рук.

Я ждал, что меня кто-то окликнет, но умолкший воздух звенел, как пауза после тревожного колокола. Я больше не слышал своих шагов по битому стеклу. Я вернулся к «линкольну» Хантеров. Шофер в светлой ливрее стоял у водительской дверцы, стирая пыль с ветрового стекла. Дэвид один сидел на заднем сиденье, зажимая рот ладонями. Он не заметил меня – неподвижным взглядом уставился на порванный чехол, словно не хотел меня видеть.

Сквозь разбитое окно я взглянул на няню Арнольд, лежавшую поперек передних сидений. Волосы закрывали ей лицо, взрывная волна затолкала их в рот. Ладони были раскрыты – белые ладони, уверявшие прохожих, что перед смертью она тщательно вымыла руки.

* * *

После, навещая меня в городской больнице, Дэвид спрашивал, отчего у меня была кровь на ноге. Как ни странно, он за всю Кровавую Субботу заметил только эту кровь.

– Бомбой ранило, – сказал я ему.

Я понемногу начинал хвастаться, сам не зная, как много правды в моем хвастовстве. Мощная бомба, попавшая в парк аттракционов, убила тысячу двенадцать человек – почти всех беженцев, собравшихся там. Все, гордясь, что Шанхай опять отличился, повторяли: «Наибольшее число жертв от одного взрыва за всю военную историю». Мое мелкое ранение позволяло мне числиться среди тысячи семи раненых. Я не был младшим из них, но мне хотелось считать себя номером 1007, и я твердо вывел это число чернилами у себя на предплечье.

Яростные бои вокруг Международного сеттльмента затянулись на несколько месяцев, пока японцам не удалось вытеснить китайцев из Шанхая. При этом погибли десятки тысяч солдат и гражданских. Но бомба, по ошибке сброшенная китайским летчиком на авеню Эдуарда Седьмого, заняла особое место в мифологии войны – стала ярким примером того, как массовое убийство теперь падает с неба.

Отдыхая в постели шанхайской больницы, я думал не о бомбе в парке аттракционов, а о войске игрушечных солдатиков на полу моей детской. Спасатели волонтерского корпуса еще несли меня к машине, а я уже понимал, что линию фронта придется перестроить. Я увидел долгожданную настоящую войну и с чувством легкой вины вспоминал, что среди фигурок китайских солдат нет убитых. Время от времени слух у меня ненадолго включался, и гул японских орудий, бьющийся в больничные окна, словно звал меня из иного мира.

Впрочем, через несколько дней воспоминания о бомбежке поблекли. Я с усилием вспоминал пыль и обломки на Шихуань-роуд, но разрозненные картины уже сливались с кинохрониками гражданской войны в Испании и маневров британских и французских войск. Бои в западных предместьях Шанхая затягивали окно дымной занавесью, а когда ее отдергивал осенний ветер, становились видны горящие доходные дома Нантао. Врачи и медсестры, проверявшие мне слух камертоном, Ольга и одноклассники, родители, заходившие по вечерам, мелькали как актеры немого фильма, который крутил для нас отец Дэвида Хантера на стене столовой. Бомба, уничтожившая парк аттракционов и убившая больше тысячи человек, превратилась в сцену из этого фильма.

Вернуться на Амхерст-авеню я смог только через три месяца. Осколки снарядов китайской и японской батарей, размещавшихся на вокзале Сиккавэй и в Хунджао, пролетали над крышей нашего дома, поэтому родители перебрались в квартиру во Французской концессии. Битва за Шанхай шла по периметру сеттльмента, сотрясала двери и заставляла лифты застревать в шахтах. Как-то раз мы с Ольгой целый час провели в металлической клетке. Она, обычно такая молчаливая, все это время заливала меня потоком слов, хоть и знала, что я ничего не слышу. Я часто задумывался, не винит ли она меня в начале войны – впрочем, в глазах Ольги это было бы наименьшим из моих прегрешений.

В ноябре китайские войска стали отступать из Шанхая вверх по Янцзы, к Нанкину. Оставленные ими руины пригородов занимали японцы, оцепившие Международный сеттльмент кольцом танков и пулеметных постов. Теперь на Амхерст-авеню было безопасно. Пока вернувшиеся домой родители беседовали со слугами, я бросился в детскую – мне не терпелось увидеть солдатиков.

Миниатюрное сражение за Шанхай разнесло в стороны. Сломанные солдатики валялись среди рельсов железной дороги и игрушечных машинок. Кто-то – может быть, кули или мальчик номер два – использовал моего «Робинзона Крузо» как пепельницу, нервно тыкал окурками в обложку, выглядывая в окно. Я подумал, не нажаловаться ли отцу, но сообразил, что слугам было так же страшно, как мне.

Я собрал солдатиков и потом еще пробовал играть с ними, но игры стали серьезнее тех, что шли у меня в детской до Кровавой Субботы. Когда мы с Дэвидом расставляли друг против друга войска, я с тревогой думал, не хотим ли мы втайне убить друг друга. Вспомнив оторванные руки и ноги в