Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Я уже понял, что вечное осуждение всего и вся – основное занятие британцев. Сидя на куче золы рядом с обреченно роющимися рядом мистером Хопкинсом и миссис Тутл, я поглядывал на лагерь внизу. Британцам нечего было ждать от будущего, в отличие от американцев, для которых мир полон надежд. Любой американец мог служить рекламой оптимизма и успеха, как яркие страницы «Сатердей ивнинг пост» – в то время как у каждого англичанина на лбу было написано «Не переступать черту!». Отец говорил, что когда-нибудь я буду учиться в английской школе. Я же теперь боялся, что Англия после войны окажется увеличенной версией лагеря Лунхуа: тот же снобизм, социальное расслоение, «лучшие семейства» с привычными разговорами о «нашем маленьком Лондоне», которыми они щеголяют как значком дорогого клуба. Клуба, в который я вовсе не желал вступать.

В золе под моими ногами дотлевало последнее тепло. С сырых рисовых полей, из лабиринта каналов, окружавших Лунхуа, тянуло ознобом. Я смотрел на выхлоп японских истребителей и согревал себя размышлениями о мощи их двигателей. Мистер Хопкинс уже отправился к больной жене с добытыми угольками, а миссис Тутл все тыкала щипцами в золу. В Лунхуа действовал комендантский час, но японцы не слишком следили за его соблюдением. Интернированные, жившие в неотапливаемых бараках и бетонных зданиях учительского колледжа, рано ложились в постель – если вообще утруждали себя тем, чтобы вставать. Миссис Дуайт и прочие дамы-миссионерши привыкли, что я с шахматной доской под мышкой шляюсь по взрослым баракам, собирая последние слухи о войне.

Я сполз с кучи поближе к миссис Тутл и отобрал из жестянки три уголька покрупнее.

– Джейми… я не могу их взять!

– Оставьте себе, миссис Тутл. Скажите сестре, что это подарок от меня.

– Скажу…

Уже кипятя в мыслях чашку травяного чая, она скрылась в темноте. Мне было жаль старуху, но надо было от нее избавиться. Оставшись на куче один, отгороженный от лагеря крышей кухни, я пополз по склону к кирпичной стене пристройки.

Там хранились запасы продовольствия на ближайшую неделю – мешки блестящего риса и грязного ячменя, соломенные тюки сладкого батата. Скрючившись у задней стены, я вытащил из-за пазухи самодельный нож, который смастерил из обломка японского штыка. Обломок – всего два дюйма клинка – я нашел в заброшенном колодце за лагерной больницей и заточил, превратив в полезный инструмент. Часами сидя на куче золы в ожидании следующей порции, я заметил, что цемент, скрепляющий кирпичи пристройки, немногим тверже засохшей глины. То ли китайские подрядчики обманули японцев, заказывавших строительство Лунхуа, то ли сами японцы не ожидали, что война продлится больше нескольких месяцев: надеялись, что Америка запросит мира раньше.

Я, стараясь не шуметь, принялся царапать известку. Скрежет клинка терялся за рокотом самолетных моторов. Через десять минут удалось вынуть первый кирпич. Запустив пальцы в темный проем, я коснулся грубой соломенной оплетки тюка с бататом.

Следующие два кирпича сами выпали в руки, словно вся стена вот-вот собиралась рухнуть. Кирпичи лежали рядом со мной, как золотые слитки. Потом их надо будет вставить на место, присыпав вместо известки белым пеплом от угля. Если повезет, мне удастся еще не раз посетить склад продовольствия, не вызвав подозрений мистера Кристи. Бывший управляющий «Палас-отеля» фанатично стерег плесневелые клубни и обметки со складских полов. Дай ему волю, продовольственные запасы Лунхуа превзошли бы склады торговой компании, а все заключенные перемерли бы с голоду.

Я вынимал кирпичи, понемногу увеличивая лаз. Далекие огни аэродрома бросали на стену выше моей головы тень ограждения по периметру. Бо́льшую часть проема загораживал соломенный тюк, но в проходящем луче прожектора я успевал разглядеть душное помещение склада: таинственный мир, похожий на хижину гномов из «Белоснежки». У стены громоздились тяжелые мешки, их туши напоминали семейство уютно похрапывающих в берлоге медведей. Проблесков раскаяния в воровстве как не бывало. Я уже подумывал залезть внутрь и закрыть за собой дыру. Мы с Пегги здесь бы и спали: тут тепло, безопасно, рядом дремлют большие мешки…

* * *

Ночное небо разорвала сигнальная ракета. Янтарный свет дрожал в нимбе белого дыма. Ракета медленно опускалась на поле за периметром лагеря, за границей аэродрома, отражаясь в стоящей на полях воде.

Я невольно выпрямился, и моя тень метнулась по стене пристройки. В пятидесяти футах от меня в яркой вспышке застыли четверо; их лица светились оранжевым, как стекла фонаря. Двое мужчин уже лезли через ограду, третий занес ногу на провисшую проволоку. Они перекликались в свете разрывающейся ракеты. Застрявший в проволоке рванул рубаху и, проламывая бурьян, выбежал на рисовое поле. Клок ткани повис на колючках, как рваный флаг.

Землю по обе стороны ограды осветили лучи фонарей. В высокой траве между периметром и аэродромом стояли японские солдаты с оружием. Неудачливые беглецы остановились и ждали, пока к ним подойдут.

Четвертый, оставшийся у проволоки, принялся выпутывать застрявшую рубаху. Когда он поднял голову, я узнал светлые волосы и перекошенную физиономию Дэвида Хантера.

Ракета опустилась на рисовое поле и канула в темную воду. Я, улучив момент, метнулся от кучи золы к задней двери кухни. На бегу споткнулся о жестянку, рассыпав драгоценные угольки, и налетел лицом на луч фонаря. Рядовой Кимура, подняв винтовку, загородил мне дорогу. У его ноздрей белел пар. Рядом стоял сержант Нагата. Луч его фонаря бил мне в лоб, а смотрел он на своих людей, окруживших беглецов. Когда тех сбили наземь, сержант поманил меня к себе. Я ждал удара, а он уставился мне в лицо, словно не мог узнать меня – или же поверить, что из всех интернированных Лунхуа именно я вздумаю бежать.

* * *

Потом мы сидели за деревянным столом кордегардии. Японские солдаты выстроились у стены, мокрая трава налипла на их сапоги. Комендант Хиаши, поднятый с постели в штабном бунгало, расхаживал по комнате, с трудом сдерживая себя. Бывший дипломат, служивший в японском посольстве в Лондоне, этот маленький, щепетильный и болезненно нервный мужчина был единственным штатским японцем в лагере. Сержанта Нагату он боялся не меньше, чем заключенные. Он вел допрос, прерываясь на длинные паузы, чтобы точно сформулировать фразу на английском.

Сержант Нагата считал допрос пустой тратой времени. От скуки он прохаживался за нашими спинами и наугад лупил по головам. В ушах у меня звенело, как после разрыва бомбы на авеню Эдуарда Седьмого. Я не сомневался, что скоро совсем оглохну и не смогу разбирать запинающихся вопросов