Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

палубу. Американский «Мустанг» застал патруль врасплох, команда не успела укрыться и догнивала в жидкой грязи канала. Один японский солдат лежал лицом вниз на отмели; течение отполировало медные пряжки его снаряжения. С берега было видно, как струя воды шевелит волосы на его голове. Между пальцами кружили водяные жучки, поблескивая сигнальными огоньками, словно солдат отбивал на поверхности воды последнюю радиограмму.

Через полмили канал свернул к слиянию с Хуанпу. Я не пошел вдоль него, а зашагал по пояс в траве к круглой воронке, залитой водой. В молочной воде плавала водяная змея, обследовала новые владения. За воронкой проходила дорога к аэродрому, за разбитыми бараками мастерских стояли лишившиеся крыш ангары. Застигнутый последним американским налетом китаец – солдат марионеточной армии – лежал на насыпи одноколейки. Его обобрали, вывернули карманы и ранец для боеприпасов. Мертвец был окружен клочьями бумаги: страничками документов, писем и маленькими фотокарточками, летописью жизни, которую он, быть может, сам выложил напоказ перед смертью.

Позавидовав его богатству, я забрался на земляную насыпь. Тупиковая ветка железной дороги Ханчжоу – Шанхай уходила на северо-запад и терялась в тумане. Я зашагал между гудящими на жаре рельсами, приспосабливая шаг к промежуткам между шпалами. Поискал глазами лагерь Лунхуа, но знакомые крыши уже скрылись. На заброшенных полях лежал резкий свет, ярче обычного солнечного, как будто воздух был пронизан энергией, излучаемой темным оружием, взорвавшимся за Китайским морем. Я уставился на свои ладони, проверяя, не коснулась ли она и меня, потом отхлебнул теплой воды из бутылки. Мне впервые пришло в голову, что в мире за пределами Лунхуа, может быть, никто не выжил – потому-то война и кончилась.

Получасом позже, оставив позади еще одну туманную милю, я подошел к полустанку. У путей стоял маленький зал ожидания и билетная касса, на ней болталось выцветшее расписание поездов. На бетонной платформе сидели четверо японских солдат в полном вооружении: винтовки под рукой, поверх линялых мундиров полотняные портупеи и ранцы с патронами. Может быть, рядовые ожидали на этом сельском полустанке приказов, которые уже никогда не поступят. Они варили на самодельной печурке простую еду, использовали в качестве дров дощечки со стен зала ожидания и отдыхали на полуденной жаре.

Они следили за моим приближением, покуривая самокрутки. Я замедлил шаг, подумав, не обойти ли японцев стороной. Под насыпью тянулся заполненный дождями противотанковый ров, в нем лежал мертвый буйвол. Туша этого кроткого быка почему-то ободрила меня, и я вздохнул поглубже, собираясь съехать вниз по насыпи.

Тут один из японцев махнул мне рукой. Я оглянулся, скользя по мягкой земле. Бежать не стоило – было некуда, а японцы не задумываясь подстрелили бы меня. Я добрался до платформы и подошел к махавшему мне рядовому. Тот, ворча над последней миской еды, присел на корточки рядом со своей винтовкой. Его тяжелые натруженные руки сматывали телефонный провод, который он срезал с деревянного столба у станции.

Спиной к столбу сидел со связанными за спиной руками молодой китаец в белой рубахе и темных брюках. Его грудь стягивали витки провода, он хватал ртом воздух. Его подвижные губы и сдержанный взгляд напомнили мне клерков, работавших до войны у отца. Ему было явно не место на этом заброшенном полустанке, в отличие от солдат, да и от меня тоже. Японец туго привязал его к телефонному столбу, словно соединил якорем с этой запустелой землей.

Китаец задыхался, его горло вздувалось, тщетно пытаясь заглотить воздух. Стараясь не смотреть на него, я обернулся к сматывавшему провод солдату. Опыт общения с японцами научил меня никогда не обсуждать их поступки и не вмешиваться в их ссоры. Я говорил себе, что китаец – важный пленник, а привязали они его, чтобы поспать после обеда.

Один солдат действительно уже дремал в тени под стеной, положив голову на ранец. Другой сидел у печурки, вычищая котелок. Лица их ничего не выражали, как будто японцы знали, что война окончена, но понимали, что для них это ничего не меняет.

Только рядовой, сматывавший провод, проявил ко мне некоторый интерес. Вероятно, он дрался с войсками Гоминьдан в глубине страны и редко видел европейцев. Пайки у солдат были такими же скудными, как в Лунхуа, но этот парень все еще сохранил мясистость широких висков, и его скулы вздувались, как у боксера под конец тяжелой схватки. Он потеребил губу черным пальцем и натужно прокашлялся, словно выпуская в воздух струйку ненужных более мыслей.

Я, утомленный долгой ходьбой, прислонился к платформе, не решаясь пока съесть свой батат. Капрал, привязавший молодого китайца к столбу, был малорослым человечком с выдубленным войной лицом. Едва я поднес руку к карману, он голодными глазами уставился на меня. От запаха подгорелого на печурке жира у меня закружилась голова, и я достал из кармана бутылку с водой.

Коротко крякнув, рядовой протянул руку. Я снял крышечку, быстро глотнул и подал ему бутылку. Солдат шумно отпил, сказал что-то капралу и разочарованно вернул мне воду – ожидал чего-то покрепче. Бросив моток проволоки на платформу рядом с пленником, он переключился на меня. На обветрившихся губах появилась жалостливая улыбка, он ткнул пальцем в солнце, потом в пятна пота на моей полотняной рубашке.

– Жарко? – спросил я. – Да, это атомная бомба. Вы знаете, что война кончилась? Император…

Я молол, что попало. В тишине, в дымке, окутавшей землю, звуки исходили только от китайца. Когда его грудь обвил еще один виток провода, пленник попытался задержать дыхание, а потом часто задышал, забился головой о деревянный столб. Его глаза вылезли из орбит. Капрал завязал узел и рывком затянул петлю. С губ юноши упала капля слюны с кровью, оставила пятно на белой рубахе. Взглянув на меня, китаец выдавил короткое слово, похожее на окрик собаке.

Рядовой понимающе кивнул, покосившись в небо, и знаком велел мне пить. Казалось, он занят своими мыслями, но глаза его непрестанно осматривали поля вокруг. Он переводил взгляд от высохшего рисового поля у насыпи на погребальный курган в его северо-западном углу, на каменный мостик через канал. Знал ли он, что война окончена, что император призвал его сдаться? Среди холщовых мешков и коробок с патронами у стены зала ожидания стояла полевая рация, выдававшаяся только особым частям. Они могли слышать, что война окончена, но этот простой факт, столь важный для любого штатского вдали от линии фронта, для них ничего не значил. Через несколько недель американские войска доберутся до Шанхая, и китайцы, с которыми они сражались столько лет, получат власть над этой опустошенной землей. В мыслях солдат не было