Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

девочек из детского барака, военных сирот, разлученных с родителями, которых интернировали в другой лагерь, под Шанхаем или под Нанкином. Миссис Дуайт заботилась не столько о том, чтобы мы получали положенные пайки, сколько о нашем духовном здравии. Я сам слышал, как она объясняла это недоумевающему коменданту Хиаши. Духовное здравие, на взгляд миссис Дуайт, означало, что я должен тихо сидеть в промозглом бараке над заданием по латыни, а не бегать по поручениям или в поисках еды, чем занимался целыми днями. Для миссис Дуайт я был «вольнодумцем» – и в этом определении не было ни грамма похвалы. Духовное благополучие, кажется, оказывалось обратно пропорциональным количеству полученной человеком пищи – возможно, поэтому миссис Дуайт и прочие миссионеры считали столь успешной свою довоенную деятельность в голодающих северных провинциях Китая.

– После войны попрошу отца по-настоящему пристрелить миссис Дуайт, – угрюмо сказал я. – Он, знаешь ли, не любит миссионеров.

– Джейми! – Пегги попыталась надрать мне уши.

Дочь врача из Циндао была годом старше меня и притворялась впечатлительной девицей. Обо мне она заботилась куда больше, чем миссис Дуайт. Когда я болел, именно Пегги возилась со мной и отдавала мне часть порций младших детей. Я собирался когда-нибудь отблагодарить ее. Пегги правила детским бараком твердо и великодушно, а я доставлял ей больше всего хлопот. Мне нравилось постоянно поддразнивать ее, но в последнее время Пегги удручала меня склонностью подражать миссис Дуайт, корча из себя строгую вдову, словно добивалась одобрения этих старух. Мне больше по вкусу была упрямая девчонка, которая не пасовала перед мальчишками-одноклассниками, заступалась за малышей и обладала особой элегантностью узких бедер, с которой я пока не освоился.

– Если твой отец кого и пристрелит, так начнет с доктора Синклера, – заметила Пегги. Этот злобный священник был директором лагерной школы. – Он хуже сержанта Нагаты.

– Пегги, – озабоченно спросил я, – он тебя бил?

– Чуть не попробовал. Вечно поглядывает на меня с улыбочкой, как будто я его дочка и он собирается меня наказать.

– Ты говорила миссис Дуайт?

– Она не станет слушать. Они думают, раз к нам добры, так им все позволено. Она его больше меня боится.

– Никого он не побьет.

– Тебя когда-нибудь побьет.

– Я не дамся.

Это были пустые слова, и ближайший урок латыни мог доказать, что я ошибался. Хотя до сих пор мне удавалось избегать тяжелой руки священника. Я заметил, что доктор Синклер оставляет в покое детей состоятельных британцев. Он ни разу не ударил Дэвида Хантера, хотя Дэвид его нарочно провоцировал, а задавал трепку сыновьям фабричных мастеров, шанхайских полицейских и матерей-евразиек. Я никак не мог понять, почему родители не протестовали, когда их дети возвращались в блок G с ушами, ободранными до крови кольцами на пальцах Синклера. Как будто родители считали законным напоминание, как низко они стоят в британской общине Шанхая.

Заскучав и желая выпендриться перед Пегги, я поднял со ступеньки камень и запустил его в воздух над плацем.

– Джейми, ты влип! Сержант Нагата видел…

Я застыл на месте. Сержант Нагата стоял на дорожке в двадцати шагах от детского барака. Уставившись на меня, он набрал в легкие воздух, медленно багровея от наплыва эмоций. Мне самому трудно давалось понимание британцев из Лунхуа, а для сержанта Нагата они были непостижимой тайной: упрямый народ, чье войско без боя сдало Сингапур, а пленные вели себя как победители. Сержант почему-то все присматривался ко мне, словно я был ключом к этой головоломке.

Я так и не понял, почему он выделил среди двухсот детей одного тринадцатилетнего мальчика. Думал, что я попытаюсь бежать или служу тайным связным между бараками? На самом деле большинство взрослых шарахались от моих предложений сыграть в шахматы вслепую и от моих рассуждений о ходе войны и тактике японцев. Их быстро утомляла моя неиссякаемая энергия, а кроме того, я вечно думал о будущем. Никто не представлял, когда кончится война – возможно, в 1947-м, а то и в 1948-м, – и заключенные предпочитали просто вычеркнуть из мыслей эти бесконечные годы ожидания. Насыщенная программа лекций и концертных вечеров, которыми занимались в первые годы, давно сошла на нет. Интернированные отдыхали в своих каморках, читали последние письма из Англии, оживлялись при дребезжании тележки с едой. Не одна миссис Дуайт считала мое слишком живое воображение опасным.

– Джейми, берегись… – Вредная Пегги оттолкнула меня от двери. Я вывалился на гравий дорожки, но у сержанта Нагаты были дела поважнее, чем пересчитывать по головам детей войны. Помахивая списком, он увел свою свиту к кордегардии. Я с сожалением проводил его взглядом: мне нравилось ссориться с сержантом Нагатой. В японцах, в их серьезности и стоицизме, было нечто, вызывающее мое восхищение. Я подумывал когда-нибудь вступить в японскую авиацию, хотя другие мои кумиры, американские «Летучие тигры», летали в эскадрильях Чан Кайши.

– Почему он не зашел? – разочарованно спросила Пегги, вздрагивая в своем заплатанном джемпере. – А вдруг бы ты сбежал? Представляешь, что сказала бы миссис Дуайт? Она бы тебя прокляла!

– Я и так проклят. – Я не слишком понимал, что значит это слово, поэтому сменил тему. – Ночью может быть побег.

– Кто сказал? Ты с ними бежишь?

– Сказали Бейси и Демарест.

Американские матросы с торгового судна были бесценным источником информации, хотя нередко разыгрывали меня выдумками.

На самом деле я даже не думал о побеге. Родители находились в лагере Сучжоу, слишком далеко, чтобы дойти пешком, да и британское начальство лагеря вряд ли пустило бы меня на территорию. Они панически боялись, что заключенные из других лагерей занесут к ним тиф или холеру.

– Я бы ушел с ними, только Бейси ошибся. – Я указал на кордегардию, у которой рядовой Кимура с излишним рвением приветствовал сержанта. – Когда сержант Нагата ждет побега, ворота всегда закрывают.

– Ну… – Пегги вздернула плечи к бледным щекам и прищурилась на японцев. – А если они хотят, чтобы мы разбежались?

– Что? – Это откровение меня поразило.

Из передач утаенного заключенными радиоприемника я знал, что война сейчас, в ноябре 1943-го, складывается не в пользу японцев. После атаки на Перл-Харбор и первых успехов в Тихоокеанском бассейне они получили тяжелые удары в битве за Мидуэй и в Коралловом море. Над Шанхаем появились американские самолеты-разведчики, и вскоре ожидались первые налеты бомбардировщиков. Активность японцев на реке Хуанпу усилилась, в поле севернее нашего лагеря установили зенитные батареи. Пагода Лунхуа превратилась в вооруженный форт, снабженный мощными прожекторами и скорострельным орудием. Корейские и японские охранники лагеря обращались с заключенными с нарастающей жестокостью, и даже рядовой Кимура разозлился, когда я показал ему свои рисунки «Отпор» и «Принц Уэльский» – британских кораблей, потопленных в Южно-Китайском море японскими пикирующими