Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Это обязательно? Ольга все время слушает французскую танцевальную музыку.

– И ты с ней послушай, – посоветовала мать. – Пусть Ольга поучит тебя танцевать.

Эта угроза была для меня еще страшнее угрозы нескончаемого мира. В прикосновениях Ольги, редких и рассеянных, было нечто странно интимное. Когда я уже лежал в постели, она иногда раздевалась у меня в ванной, не прикрыв дверь. Позже я пришел к выводу, что таким способом она внушала себе, что меня больше не существует. Как только родители уезжали в гольф-клуб, я только и думал, как бы доставить ей неприятности.

– Дэвид сказал, что Ольга…

– Хорошо! – Раздраженный звонком телефона, на который не решались ответить слуги, отец смягчился. – Можешь повидать Дэвида Хантера. Но больше никуда.

Почему он боялся Шанхая? Отец, при всей своей вспыльчивости, сдался довольно быстро: как видно, положение в мире было таким неверным, что даже уговоры ребенка кое-что значили. Отец был слишком занят, чтобы играть со мной в солдатики, и часто устремлял на меня тот же твердый, но рассеянный взгляд, каким смотрел на собравшихся к утренней молитве мальчиков директор кафедральной школы. Уходя к машине, отец притопывал шипованными подошвами туфель для гольфа, оставляя на дорожке глубокие отметины. Вроде следов на песке у Крузо.

«Паккард» еще не отъехал от дома, а Ольга уже вернулась на веранду с журналами, которые выписывала мать: «Вог» и «Сетердэй ивнинг пост». Временами она окликала меня – голос звучал издалека, как речные сирены от Вусуна. Я догадывался, что Ольге известно о моих ежедневных велосипедных прогулках по Шанхаю. Она прекрасно понимала, что в темных переулках у Бабблинг-Велл-роуд меня могут похитить или обобрать до нитки. Может быть, на нее так подействовала Гражданская война в России, долгий путь с родителями через Турцию и Ирак и этот ничейный город в русле Янцзы, что ей было уже все равно, если бы ребенка, вверенного ее заботе, убили.

– К кому тебя отпустил отец, Джеймс?

– К Дэвиду Хантеру. Он мой лучший друг. Я пойду, Ольга?

– У тебя так много лучших друзей… Предупреди меня, если начнется война, Джеймс.

Она махнула рукой, и я удрал. На самом деле я вовсе не собирался к Дэвиду. Все летние каникулы мы со школьными друзьями вели в Шанхае эпическую игру в прятки: она длилась неделями и захватывала весь город. Выезжая с матерью в загородный клуб или попивая чай со льдом в шоколадной, я все присматривался, не видно ли Дэвида – он мог, сбежав от своей кормилицы, пробиться сквозь толпу и ударить меня по плечу – запятнать. Игра добавляла еще один слой странности и непредсказуемости и без того странному городу.

Я выкатил из гаража велосипед, застегнул пиджачок и поехал по дорожке от дома. Колени мелькали, как лопасти взбивалки. Вывернув на Амхерст-авеню, я обогнал колонну крестьян, тащившихся от западной окраины. Эти беженцы из мест, оккупированных японской или китайской армией, брели мимо больших зданий с жалким скарбом на плечах. Они пробирались к далеким многоэтажкам в центре Шанхая и не видели ничего, кроме жесткого асфальта под ногами. Они не замечали блестящих бамперов «бьюиков» и «крайслеров», не слышали гудков, которыми китайцы-шоферы пытались прогнать их с дороги.

Привстав на педалях, я протиснулся мимо рикши, нагруженного свернутыми циновками. На них, вцепившись в разобранную крышу и стены своей хижины, примостились две старухи. Я чуял запах их тел, искалеченных годами тяжелой работы, и такой же едкий пот, и голодное дыхание обнищавших крестьян. Однако ночной дождь, промочивший их одежду, еще сверкал на солнце, придавая грубой холстине подобие шелков на прилавке дорогого универмага – как будто магия Шанхая уже понемногу преображала этих обездоленных людей.

Что с ними станется? Мать старательно обходила вопросы о беженцах. Зато Ольга равнодушно объяснила мне, что большинство скоро умрет от голода или от тифа в переулках Чжабэя. Каждое утро по дороге в школу я встречал грузовики шанхайского муниципалитета, объезжавшие город, чтобы собрать сотни трупов умерших за ночь китайцев. Я убеждал себя, что умирают только старики, хотя сам видел тело моего ровесника, прислонившееся к решетке ограды у конторы отца. Он держал в белой руке жестянку из-под сигарет – возможно, последний дар бросившей его семьи. Я надеялся, что другие станут барменами, официантами или девушками третьего разряда из всемирного парка аттракционов. Мать говорила, что тоже на это надеется.

Отбросив эти мысли, радуясь предстоящему дню, я выехал на авеню Жоффр, где длинный зеленый бульвар тянулся из Французской концессии до Бунда. Раздражительные французские солдаты охраняли пропускной пункт, возведенный из мешков песка на трамвайных путях. Они опасливо посматривали в пустое небо и сплевывали под ноги проходящим китайцам. Они ненавидели этот уродливый город, место их ссылки на краю света. Но меня при въезде в Шанхай охватывало радостное волнение. Моим детским глазам, не знавшим ничего другого, Шанхай представлялся сном наяву – любой вымысел моего воображения этот город доводил до крайности. Броские плакаты, неоновые вывески ночных клубов, молодые китайские гангстеры и наглые нищие, острыми взглядами провожавшие мой велосипед, составляли залитое светом царство, полное восторгов, несравнимых с американскими комиксами или любимыми мной радиоспектаклями.

Шанхай переварит все, даже подступающую войну, как бы яростно ни дымили крейсера на реке Хуанпу. Отец называл Шанхай самым передовым городом мира, так что я знал: рано или поздно все города планеты наполнятся радиостанциями, адскими гонщиками и казино. На арене собачьих бегов толпы китайцев и европейцев ломились к рядам скамей, вовсе не думая о войсках Гоминьдан, окруживших город в ожидании атаки японцев. На стадионе хай-алай[64] толкались, спеша сделать ставки, игроки, а у Большого театра на Нанкин-роуд уже стояли утренние зрители, собравшиеся на последний голливудский мюзикл «Золотоискатели 1937».

Но среди этих чудес больше всего меня поражал Большой Всемирный парк аттракционов на авеню Эдуарда Седьмого. Шофер, без ведома родителей, часто отвозил меня в его грязные недружелюбные пещеры. Забрав меня из школы, Янг обычно оставлял машину у парка аттракционов и отправлялся по своим таинственным делам, которые занимали у него бо́льшую часть дня.

Гигантское складское здание парка наполняли свет и звук. В нем были фокусники и фейерверки, игровые автоматы и певички. В воздухе стояла дымка от жаровен, сало оседало на лице блестящей пленкой, смешиваясь с запахами благовоний и курильниц. Я, ошеломленный шумом, следовал за Янгом, который пробирался между акробатами и ударявшими в гонги китайскими актерами. Лекари, обезглавив огромного белого гуся, продавали прохожим чашечки горячей крови, а другие свирепые птицы топали ногами и гоготали, если я проходил слишком близко. Пока Янг шептался с игроками в