Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

маджонг и свахами, я из-под его ног заглядывал в открытые туалеты и глазел на страшных идолов, скалившихся над дверями храма, на таинственные кабинки для подглядывания, на массажные кабинки с изящными китаяночками в вышитых платьях с высоким воротом и прорезями на подоле до самых бедер, несопоставимо более впечатляющими, чем Ольга.

Однако в ту субботу Всемирный оказался закрыт. Площадки для танцев, прилавки для вяленой рыбы, ящики для любовной переписки разобрали, потому что муниципалитет превратил ветхое здание в убежище для беженцев. Сотни обезумевших китайцев рвались под его ненадежную крышу, проламывая кордон сикхской полиции в потемневших от пота тюрбанах цвета хаки. Сикхи хлестали гнилозубых крестьян тяжелыми бамбуковыми палками – словно ковры выбивали. Здоровенный сержант-британец тыкал служебным револьвером в старуху, сморщенную как обезьянка, с перебинтованными ступнями. Мозолистые кулачки старухи стучали по его груди.

Я стоял на другой стороне улицы, слушал гудки с реки – могучие стоны слепых зверей, вызывающих друг друга на бой. Впервые мне пришло в голову, что война уже пришла в Шанхай. Вместе с толпой китайцев-клерков я протиснулся между сточной канавой и бортом большой полицейской машины шанхайской полиции со сдвоенным пулеметом Томпсона над кабиной.

Задыхаясь, я остановился в дверях похоронной конторы. Пожилой гробовщик сидел среди гробов в глубине помещения, его белые пальцы мелькали над счетами. Щелчки эхом отдавались от пустых гробов, напомнив мне примету, которую Янг проиллюстрировал, щелкнув пальцами у меня перед носом: «Если гроб треснет, гробовщик знает, что он кому-то понадобится…»

Я слушал щелчки костяшек и всматривался в гробы – нет ли трещин. Скоро в Шанхае потрескается множество гробов. Старик все быстрее шевелил пальцами и мечтательно поглядывал на меня. Что он считал: сколько народу умрет в Шанхае? Под каким номером окажусь я – где-то между треснувшими гробами и щелкающими костяшками?

За спиной прогудела машина. Белый «Линкольн Зефир» пробивался сквозь поток движения, затертый рикшами и беженцами, осаждавшими парк аттракционов. Дэвид Хантер стоял на коленях на заднем сиденье, рядом с няней-австралийкой. Светлые волосы лезли ему в глаза. Забыв о гробах и костяшках, я вместе с велосипедом заспешил подальше, чтобы Дэвид не увидел меня, когда на улице станет свободнее.

Сирена воздушной тревоги прозвучала с одного из офисных зданий, и на ее звук наложился тяжелый осязаемый рокот, словно рушилось небо. На меня с криком налетел кули. Он нес на бамбуковом коромысле вязанки хвороста, и вены на его любу напоминали жирных червей. На бегу кули сбил мой велосипед. Я потер разбитые коленки и потянулся к рулю, но бегущие сшибли меня наземь. Задыхаясь, я лежал среди лотерейных билетиков, обрывков газет и соломенных сандалий, а белый «линкольн» проплывал мимо. Дэвид, покручивая светлую прядь за пассажирским окном, нахмурился: он не узнал меня, но удивился, почему английский мальчик в пиджачке кафедральной школы выбрал такое время, чтобы поваляться в грязной канаве.

Сирена вопила, разрывая воздух. Китайцы – офисные работники, секретарши, прислуга из отелей – бежали по Нанкин-роуд от Бунда. За ними с реки поднималось огромное облако белого пара, подсвеченное снизу вспышками выстрелов. Вокруг облака кружили три двухмоторных бомбардировщика, ложились на крыло, пролетая через пепельные клубы.

Китайская эскадрилья бомбила «Идзумо» и японскую текстильную фабрику в Янпу, всего в миле от Бунда, за Садовым мостом. Окна в зданиях на Тибет-роуд дребезжали от раскатов оружий. Мимо прокатил к Бунду трамвай – его пассажиры выпрыгивали на ходу. Высоко над ними, на крыше здания «Сокони-вакуум» стояла беззаботная группка европейцев в белых теннисных костюмах. Они смотрели в бинокли и указывали друг другу на различные подробности зрелища.

Неужели война в самом деле началась? Я ждал чего-то упорядоченного и организованного, как на представлении «Побудки». В воздухе гудели самолеты: пилотам как будто наскучила цель, и они кружили над «Идзумо», просто убивая время до возвращения на базу. Французские и английские корабли стояли на якоре у путунского берега; на мостиках тихо перемигивались сигнальные огни – капитаны с легким любопытством обсуждали бомбардировку, разворачивающуюся ниже по течению.

Забравшись на велосипед, я выпрямил руль и отряхнул пиджак от пыли: молодой куратор младших классов любил в свободное время прогуляться по городу и доносил на тех, кого заметил в неопрятной одежде. Я поехал за пустым трамваем, прямо между блестящими рельсами. Ближе к Бунду кондуктор, браня водителя и размахивая кожаной сумкой с мелочью, выскочил на мостовую. Трамвайный звонок дребезжал на пустой улице. Из дверей офисного здания смотрели столпившиеся там клерки.

Возле носа «Идзумо» над мелкими волнами взлетел фонтан брызг, замер на миг и обрушился водопадом. Клочья пены взметнулись выше антенн и мачт древнего крейсера. Вторая эскадрилья бомбардировщиков строем заходила по Хуанпу между Бундом и Путуном, где за жирным дымом виднелась фабрика моего отца. Один самолет отстал – пилот не удержался в строю. Он покачал крыльями, как в шоу высшего пилотажа на аэродроме Хунджао.

– Джейми, брось велосипед, поезжай с нами!

Ко мне подкрался белый «Линкольн Зефир». Няня Дэвида звала меня, протянув руки через плечи испуганного шофера-китайца. Придерживая одной рукой соломенную шляпку, другой она манила меня к машине. Няня Арнольд всегда была простой и дружелюбной, гораздо милее моей Ольги, и ее окрик меня удивил. Дэвид узнал меня, и его глаза победно сверкнули. Он смахнул со лба светлую челку – я мог стать его первой добычей в наших марафонских прятках.

«Идзумо» окутался дымом, вокруг его бортов вертелись струи маслянистого пара. Сквозь тучи копоти я различал огонь зенитных орудий, но выстрелы терялись за монотонным гулом бомбардировщиков.

– Джейми, глупый ты!..

Я нажал на педали и умчался от них за стену шума и дыма. Из окон отцовской конторы на Чухуан-роуд вываливались стекла. Секретари разбегались от дверей, в их белых рубашках блестели иголочки осколков. Я наехал передним колесом на обвалившийся кусок карниза. Пока я выправлял педаль, бомбардировщик на бреющем полете пронесся прочь от заградительного огня японского крейсера. Он пролетел над Бундом, показав открытые люки, и уронил две бомбы на пустой сампан[65], причаливший в бухте.

Я, боясь пропустить фонтан взрыва, забрался в седло, но две сильных руки подхватили меня под мышки. Британский сержант полиции пинком отбросил велосипед и вместе со мной присел за крыльцом здания «Сокони». Он так прижимал меня к своему боку, что его револьвер расцарапал кожу на моем колене.

Обломки посыпались между отелями и домами Нанкин-роуд, улица покрылась белым пеплом. Горячий воздух ворвался в легкие и швырнул меня наземь рядом с сержантом. Клерк-китаец выскочил на нас из клуба пыли, по лбу у него текла кровь. Случайная бомба попала в «Палас-отель», а другая