Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Погоди. О болезни… – Князь подчеркнул это слово. – О болезни Игоря должны знать четыре человека: я, ты, Сигурд и Зигбьерн. Дальнейшее распространение слухов равносильно измене, ты понял меня?

Годхард снова поклонился.

– Сколько человек было на острове, где мы прятали Игоря? – помолчав, спросил Олег.

– Двадцать три дружинника, шесть челядинцев и семь женщин. Три старухи и четыре молодки. Всего тридцать шесть человек, мой конунг. Роковая цифра.

– Роковая цифра, – вздохнул Олег. – Старухи занянчили мальчишку, пока воины нянчились с молодками. Сколько человек живы из этих тридцати шести?

– Ни одного. Я проверил.

– А семьи? Они могли что-нибудь наболтать в домах.

– Проверю.

– Немедленно. И – беспощадно. Что ж, будем думать. Ступай, Годхард. И помни: об этом знаем только мы четверо…

– Только четверо, мой конунг.

– Ступай.

Низко поклонившись, первый думец степенно вышел из княжеской палаты.

Однако и великий князь, и его ближайшие советники, и бояре – да все, все решительно! – упустили из виду одного человека. Тридцать седьмого. Его просто не заметили, когда перевозили на остров младенца Игоря, его варяжскую охрану, кормилиц, нянек, челядинок. Не обратили внимания, что старшая кормилица привезла с собою собственного ребенка: ну кто там усмотрит, с каким свертком на руках следует среди перепуганных женщин в тайное убежище старшая кормилица, обязанная подкармливать грудью ребенка до трех лет, как то было принято в семьях знатных русов.

Этим ребенком был Кисан. Личная безотцовщина старшей кормилицы, сын, рожденный тайно и хранимый тайно. Никем не замеченный, а потому и неучтенный тридцать седьмой свидетель затаенной жизни на острове. Молочный брат и единственный друг раннего детства одинокого сына Рюрика Игоря. А друзья, приобретенные в таком беспомощном возрасте и при таких жизненных обстоятельствах, весьма похожих на сиротство, не забываются и до старости.

2

Сын приемной дочери конунга русов, а ныне Великого Киевского князя Олега, славянки Нежданы, и первого боярина князя Игоря, варяга Сигурда – Свенди, которого славяне называли Свенельдом, прожил длинную, до краев переполненную событиями, счастливую жизнь. Не легкую – какая уж легкая жизнь может быть у воеводы трех великих киевских князей – Игоря, Святослава и Ярополка! – а на редкость удачливую, особенно для тех жестоких лет, когда человеческая жизнь была зачастую страшнее смерти. Он дожил до внуков и даже правнуков, он сражался на Руси и на Карпатах, в Византии и Закавказье, он нес на своем и до старости сильном, жилистом теле следы четырнадцати ранений, а в душе – луч ослепительного счастья, свою единственную драгоценность. Этим лучом счастья были воспоминания о необыкновенном детстве, одарившем его не только радостью дружбы, но и любовью, которую он пронес через всю жизнь и о которой с великим трепетом, благодарностью и блаженством вспоминал на смертном одре. До самого конца своего вспоминал. До последнего толчка усталого, измотанного походами, сражениями, потерями и придворными интригами сердца. И это великое блаженство навеки застыло на его жестком, суровом лице.

Он лежал в личных покоях собственного дворца, а многочисленные родственники, сыновья и дочери, внуки и правнуки, друзья и просто добрые знакомые ждали за закрытой дверью. Чего ждали и зачем ждали? Когда позовет?..

Свенельд усмехнулся: «Не дождутся». Умирать надо в одиночку, потому что его любовь уже умерла, а больше никто не имел права смотреть в лицо его смерти. Только он сам, воевода трех князей, витязь, о котором при жизни слагали песни славянские гусляры и скандинавские скальды.

Крупная седая голова воеводы покоилась на ковровой подушке, набитой сухим хмелем. В бою с касогами кавказский богатырь изловчился хватить его булавой по шлему. Шлем выдержал – хороший был у него шлем, византийской работы, – но с того сражения его стала мучить бессонница. Бессонница у полководца, который едва ли не ежедневно чудом не падал с коня от усталости. Поначалу это показалось смешно, но недосып вскоре начал сказываться на его памяти, а это уже грозило не ему – это грозило дружине. Он пожаловался знахарю, хотя терпеть не мог жалоб, не к лицу они воину, но выхода не было. И тогда знахарь – хороший был знахарь, раз за него запросили тройную цену на Царьградском рынке, хазарский еврей, – посоветовал спать на подушке, набитой сушеным хмелем. И с той поры он всегда отлично спал до своей самой последней ночи.

Странно, у каждого человека в жизни всегда бывает своя собственная первая ночь и своя собственная последняя – то, что между ними, и есть вся его жизнь. Но никакой человек, даже самый мудрый, не помнит о своей первой ночи, и никто не знает, какая ночь окажется последней. Почему так распорядились боги? Почему человек не должен знать о начале своего пути в этом мире и, понимая, что конец неизбежен, не ведает о часе его прихода? Может быть, чтобы заранее отчитаться перед самим собою, не ожидая, когда восчувствует первые признаки конца? Чтобы успеть понять, кем ты прожил отмеренную тебе жизнь – серым мышонком, трусливо грызущим считанные плесневелые зерна, собакой, с благодарностью хлебающей остатки хозяйской похлебки, или степным орлом, раз в два, а то и в три дня добывающим себе зазевавшуюся дрофу или оплошавшего зайца. Да, орел парит в поднебесье, да, у него нет запасов на черный день, да, его смертельные броски из-под солнца на спасающую жизнь земную тварь не всегда приносят удачу, но когда приносят, это – его удача. Это – его победа, его награда, его торжество, добытые его волей и силой, претворенные в сладкий кусок еще живого мяса. Это – достойная жизнь, позволяющая улыбнуться навстречу беззубой усмешке черной старухи с косой в руках: «Спасибо, старая, своим терпением ты даровала мне пьянящие мгновения победы…»

Нет, не о том следует думать сейчас. Она уже приближается, эта старуха, и все живое, что пока еще осталось в теле, уже слышит ее беззвучную поступь. Так пусть воскреснут на прощание не звон мечей, не трубные гласы побед, а облик маленькой золотоволосой девочки с кудрями до плеч.

Ольга – королева русов…

– Я – Ольга, королева русов!

Они восторженно признавали в ней свою королеву и радостно служили всем ее прихотям. Это было в загородном поместье псковского воеводы Ставко, который спрятал, и прикрывал, и воспитал – низкий поклон ему от всей души – дочь Олега Ольгу и сына Сигурда Свенди вместе с собственными детьми такого же возраста, Берсенем и Всеславой.

Ах, какое это было веселое и дружное детство! И потом, когда повзрослели их души и расцвели тела, а дороги разошлись по ступеням придворной лестницы, оказалось, что та, детская дружба навеки поселилась в их душах. Она повелевала каждым из них безмолвными приказами, которые невозможно было не исполнить. И этот огонек, зажженный в детстве, горел всю жизнь в их сердцах, согревая и освещая.

А тогда, когда были детьми…

Умирающий улыбнулся.

Тогда мальчики немедленно влюбились в Ольгу, хотя Свенди этим очень возмущался. Ему казалось, что Берсень просто обязан был влюбиться во Всеславу, чтобы не мешать ему, Свенди, любить Ольгу. Дело доходило и до потасовок, в которых чаще проигрывал Свенди: обладая неустрашимой яростью, он был тогда слабее и на целый год младше Берсеня.

Так продолжалось до тех пор, пока матушка не объяснила, что Всеслава – родная сестра Берсеня, а в сестер не влюбляются, и потому было бы естественнее, если бы Свенди влюбился во Всеславу. Но сердце Свенди было уже занято навсегда – он любил только Ольгу. Ольгу, королеву русов. С золотыми кудрями до плеч.

Огромная загородная усадьба псковского воеводы Ставко была больше похожа на замок, если судить по количеству явной и тайной охраны. Впрочем, это он сейчас отмечает особую осмотрительность старого друга отца и любимца конунга Олега: поговаривали даже, что нынешний псковский воевода как-то представлял самого Олега на каком-то очень важном совете. Но тогда Свенди жил в другой стране, которая называется Детством, где многого просто не замечаешь, настолько там прекрасно жить. И они жили жизнью удивительно звонкой, до краев переполненной радостью. Носились по всему саду, катались на лодках по всем прудам, играли, ссорились и мирились, смеялись и плакали, не замечая в кустах безмолвных, всегда настороженных, как для прыжка, воинов.

А резвиться в приступах буйной и радостной детской восторженности места было достаточно. Шесть прудов приусадебного сада были соединены протоками, и детей первое время катали по ним, а потом