И переполнилась чаша. Рыбья кровь. В память о лучшем - Франсуаза Саган

вернее, указать, что, на мой взгляд, определяет его сущность, то до лучшего мне не додуматься: полуобнаженный мужчина в трико, одинокий и красивый, приподнявшись на пуантах, критическим и восхищенным оком созерцает в тусклом зеркале репетиционной залы отражение своего Искусства.

Глава 8

Сен-Тропез

В Сен-Тропезе середина июля… Шесть часов вечера. Я сижу на террасе отеля «Понш»; хоть лето и наступило, над моей головой простирается серое, свинцовое небо без единой розовой прожилки.

Я положила ноги на стул, чтобы не угодить в лужу. На коленях у меня раскрыта книга, но вот уже час, как я тщетно пытаюсь дочитать страницу. Перед моим взором прохаживаются люди в смешной одежде, рассчитанной на дождливое лето: шорты и спортивная куртка с капюшоном; а на лицах выражение несправедливо наказанных детей. На одноногом столике по правую руку уже растаяла льдинка в лимонаде – теплом, как этот дождь, который снова припустил, скользит по моим волосам, щеке и в конце концов вынуждает меня встать и спрятаться от него под крышей.

Неделю назад в Париже я поднялась с постели в одно прекрасное утро или, скорее, утро, похожее на другие: дождь все шел и шел, а на лицах прохожих читались тоска, разочарование и испуг, город выглядел облезлым, а небо куда-то переместилось, – и решила по заведенной привычке сбежать к морю, в Сен-Тропез. Однако впервые в моей жизни тучи не расступились в Лионе, не рассеялись в Валансе, не исчезли в Море. Впервые в моей жизни по приезде в Сен-Тропез я увидела такое же небо над заливом, какое оставила над столицей, и тот же серый металлический отблеск на глади Средиземного моря, что и на водах Сены. Всю дорогу меня сопровождал дождь, он идет и по сей час; весны не было; лета не предвидится; страх, тоска и хандра ехали вместе со мною тысячу километров в погоне за исчезнувшим солнцем.

А между тем наступило лето 1980-го, теперь всего двадцать лет отделяет нас от пресловутого 2000-го, до которого, судя по предсказаниям многих Кассандр, нам не дожить: мы падем жертвами наших познаний в области материи и невежества по части духа. Вполне возможно, что ошибка будет громоздиться на ошибку, безумие на безумие – и какой-нибудь всемогущий избранник или мелкая сошка с поехавшей крышей уничтожит эту Землю, такую красивую, спалит ее дотла, а мы, люди, обуглимся и сгинем, и никто никогда – даже много времени спустя – так и не узнает, почему, каким образом, по чьей воле, наконец…

А пока есть время, я поведаю вам, как складывались, складываются и будут складываться мои взаимоотношения с Сен-Тропезом – тихим городишком, что в департаменте Вар, – но только облеку свой рассказ в форму трагикомедии, хотя число ее действий и картин сейчас уточнить еще не сумею – ведь у памяти не меньше причуд, чем у воображения. Не обещаю вам ни полной объективности, ни полного соответствия описываемых фактов правде того времени, могу только обещать свою – сегодняшнюю – правдивость, что само по себе не так уж и мало, когда речь идет о городе, скорее, деревне, которая и по сей день вызывает у влюбленных в нее людей, независимо от их возраста, маниакальное желание предаваться воспоминаниям, болезненную склонность оглядываться на прошлое, когда мы там веселились как безумные или помирали от тоски и печали; и уж во всяком случае пребывание там изобиловало тонкими ощущениями. Сен-Тропез, как бы ни числить его – городом или деревней, располагает к мечтательности, умопомешательству, тихому или буйному; так или иначе, но в нем, как нигде на всем земном шаре, затаилась некая притягательная сила, воздействующая на всех – поголовно и немедленно.

Итак, дарю вам мою трагикомедию.

Акт первый

Время действия – 1954 или 1955 год. Утро. Маленький порт под бледно-голубыми небесами. Весна. Запыленная машина с открытым верхом – «ягуар» старой модели – только что припарковалась в порту. За ее рулем растрепанный молодой человек (мой брат), а рядом с ним растрепанная девушка (я сама). Глаза обоих героев покраснели и усиленно моргают из-за ослепительного солнца, которое стоит почти в зените. Они долго петляли по Седьмой автостраде, длинной и неухоженной, ехали через большие города и деревни среди других таких же путешественников-завсегдатаев. Они останавливались, где им взбредало на ум, например перед кафе, задерживались, чтобы поболтать с обслугой – то были еще не никелированные автоматы и они не питались жетонами; порой брат и сестра даже преспокойно располагались на травке-муравке под деревом, забыв про удобства автостоянок. Говорят, на этих разбитых дорогах с двусторонним движением автомобилисты часто сталкиваются лбами. Единственная корысть, влекущая их сюда, – тут не надо платить дорожную пошлину.

Проехав по такой дороге – немыслимый в наши дни анахронизм – и чудом уцелев, двое молодых людей, выйдя из автомобиля, направляют свои стопы к единственному агентству по купле-продаже недвижимости. Потом они заглянут спрыснуть свое прибытие в единственный бар под названием «Промежуточная остановка» – его содержит старая Мадо, – в темное, затрапезное помещение, где пахнет деревом, морилкой и лимонадом, а во второй половине дня наведаются еще в «Вашон», единственный здешний магазин, чтобы сменить парижскую одежду на чесучовые брюки и холщовые туфли на веревочной подошве. В «Вашоне» заправляют обходительная женщина и ее семейство (одно из пяти семейств, верховодящих в Сен-Тропезе, как двести семейств – во всей Франции). Два действующих лица первого акта в быстрой смене картин осматривают восемь или десять домов, объявленных к продаже, – все красивые, как на подбор, и обращены фасадом к голубому морю, застывшему у берегов, – единственное, что неизменно в Сен-Тропезе. Остановив свой выбор на самой большой вилле, ближайшей к площади Понш (на местном диалекте – «рыбацкий порт»), они обосновались в ней. Вначале одни, но очень скоро к ним понаехали бледнолицые друзья – жертвы городской жизни, в свою очередь высадившиеся здесь, одолев перипетии и опасности Седьмой автострады. Ошалелые парижане усаживаются в баре на площади и наконец-то дают отдых глазам, приходя в себя от крайнего переутомления, какое случается в двадцать лет, поглядывая то налево, на местных старух, занятых вязанием под разговоры на прелестно звучащем местном диалекте, то направо, вдаль, на зелено-синее побережье Сент-Максима с белыми пятнами домов, то вперед, на рыбацкие барки под линялыми парусами, которые выходят в море за здешней рыбой («Эти дышащие пеньем, поющие дыша, плоскогубые и голубобокие макрели…» – писал о них Рембо) или возвращаются в порт по блеклому утреннему морю в темпе, заданном двухтактным мотором, который тарахтит и раскачивает лодку.