Звезды над Самаркандом. Молниеносный Баязет. Белый конь - Сергей Петрович Бородин

арабов, впавших в христианство. Мыслимо ли, чтобы арабы славили Христа?! И с шиитов тоже. Как это – терпеть здесь шиитов? Здесь Дамаск – место халифов! Нельзя. А они – мечети!..

Шах-Малик объяснил:

– Вгорячах. В спешке.

Но среди улемов и шейхов было двое в черных одеждах, двое из служителей гробницы Иоанна Предтечи в мечети халифа Валида. Один из них, выпростав длинные белые пальцы из множества складок своей рясы, вскричал:

– О амир! Арабы пошли ко Христу не из мусульман. Они были христианами еще до Мухаммеда-пророка! – Сдержав себя, он уже тише, но строго пояснил: – Если б после они стали мусульманами, это были бы вероотступники.

Тимур долгим, неподвижным взглядом разглядел этого спорщика в черной хламиде, в черной суконной шапчонке на волосатой голове и повернулся к Ибн Халдуну:

– Учитель! И эти арабы оставались христианами при пророке нашем? И вы не опровергаете эти дурные слова? Будто слово пророка не смогло пронзить их халаты, озарить душу светом! И вы не опровергаете кощунства?

– О повелитель! Как может быть кощунством подлинная история? История неприкосновенна, когда она подлинна. Искажение истории – подлый грех, как ложь, как вмешательство в творение Аллаха, как убийство беззащитного старца. Как убийство!

Тимур, словно очнувшись, словно только тут вспомнив, что сидит в Дамаске, заспешил:

– Кто из вас овдовел, каждому я пошлю молодых женщин из пленниц.

– О амир! Это не наши жены!

– Когда возьмете, они будут вашими.

Старший из всех, начетчик и наставник улемов, седенький старец, напомнил:

– Не о женах мы сокрушаемся, когда в руины обращены главнейшие святыни наши.

– Какие? – вздрогнул Тимур.

Его перебил младший из дамаскинов, смуглый, статный, с гордой горбинкой на тонком носу, в кольцеватой лоснящейся черной бороде:

– Но и о женах! Как быть без них?

Но Тимур, спохватившись, забеспокоился о мечетях и повторил:

– Какие?

– Многие. Осквернена и старейшая, халифа Валида, где молились еще Омейяды, халифы наши.

– И она? – удивился Тимур. – Я пошлю туда стражей. Я прикажу починить в ней все как было.

– Возможно ли это? – усомнился старец. – Все растащили. Всю, как кость, обглодали!

– Я прикажу! – настаивал Тимур. – Она засияет по-прежнему! Даже лучше! Что скажешь, Шах-Малик?

– О повелитель! Там многое еще цело!

– Сам присмотри, чтоб это исполнить. Как они смели! Такую святыню! – Тимур как бы сокрушенно покачал головой.

Старец взметнулся в нестерпимой тоске, вспомнив:

– Коран халифа Османа!

Тимур нахмурился:

– Поспели, пока я спал!

– Святыня! – ужасался старец. – На нем кровь халифа Османа!

– Кровь? – удивился Тимур.

– Зять пророка! Убили, когда он читал Коран!

– Мои воины?

– Нет, Омейяды. Восемьсот лет назад.

– А я там поставлю стражу. Стража охранит.

Другой из улемов спросил:

– А кто охранит наши семьи? Их уже нет. Ни детей, ни жен…

Тимур приказал переводчику:

– Иди проведи этих десятерых по дворам, куда согнали пленниц. Дай каждому из них по две, каких выберут. А польстятся, дай по три.

Старший наставник улемов опять закачал головой:

– Не надо их нам!

Но смуглый улем, прятавшийся за кудрями лоснящейся бороды, знал, что делать с женщиной, чтоб всю жизнь она от радости хохотала, как от щекотки. Теперь его женщинам не до смеха – они схвачены захватчиками. Он упрямо заспорил с наставником:

– Сперва надо взглянуть. Взглянутся, так почему же?..

– Но там наши же: жены и дочери соседей, согражданки.

– Им будет лучше с нами, чем брести в неволю, где дороги длинны, а жизнь коротка.

– Идите! – отпустил их Тимур. – Ты, Шах-Малик, опеки их. А вы, учитель, останьтесь!

Пятясь, дамаскины ушли. Ибн Халдун с холодного пола не посмел переступить на маленький ковер.

От холода ли, от напряжения ли Ибн Халдуна била мелкая дрожь, заныли зубы, хотя их осталось уже мало.

Тимур дал знак воинам, и те втащили тяжелый свиток плотного ковра.

Ковер, белый, покрытый вперемежку алыми восьмигранниками роз и остроугольными звездами, раскатился, застилая весь пол.

Громко, словно деревяшками, щелкнув пятками, Ибн Халдун соступил с каменных плит на глубокий, как баранья шкура, ворс. Как зубы, заныли щиколотки, согреваясь.

Воины же по краям ковра постелили узкие стеганые одеяльца. Тимур, ласково протянув ладонь, пригласил историка:

– Садитесь.

Ибн Халдун опустился на колени, сел на пятки, прижав ладони к коленям. От пестреньких одеялец, казалось, исходит тепло и запах сухого хлопка. Только подняв усталое и притихшее лицо, Ибн Халдун увидел, что Тимур не спускает с него глаз.

Переводчик, один оставшийся здесь после ухода дамаскинов, неподвижно стоял неподалеку.

Ибн Халдун, всегда знавший, когда и какое слово надо сказать, молчал: сейчас, здесь, он не знал, о чем хотел бы услышать Тимур.

– Много ли дорог по Магрибу? – спросил Тимур.

– Там дороги вдоль берега. Через пустыню нет дорог: что за дорога, когда пески ползут?

Тимур сказал с укором:

– А у нас через пески много дорог. Барханы ползут, а караваны идут. Где дорога не видна, караваны идут по звездам.

Сказал и посмотрел на историка не то выжидающе, не то с подозрением. Но Ибн Халдун упрямо повторил:

– Какие там дороги, где пески ползут! Дороги тянутся по берегу.

– Но и среди пустынь города стоят.

– Какие там города, если кругом пески.

– И есть древние города. И базары великие. Скот. Финики. Шерсть. Рабы. Лошади. Очень хорошие лошади. Много золота.

– В пустыне? О великий амир! Нет золота!

– Золота нет, а базары есть! Базары без золота? – поймал его на слове Тимур, и глаза повелителя вселенной повеселели. – И лошадей много.

– А как их добыть оттуда, когда они за песками? Через песок верблюды идут, а не кони.

– И кони переходят! Табуны! Те кони приучены.

– О повелитель! Нет коней! В пустыне песок, а не кони.

– И рабов много.

– Черные. На работе не годятся. Только спят.

– Там скот хорош! – сказал Тимур.

– Скоту через песок не перейти.

– Переходит. Я видел магрибский скот. Оттуда пригоняли. Я видел…

Тимур вдруг смолк: на этих словах он попался. Заметил ли Ибн Халдун его промах?..

Ибн Халдун знал, что на те базары, до которых доходил Тимур, скот из Магриба не пригоняют, из Магриба скот в иные годы доходит до Каира, да и то длительными переходами. Тимур промахнулся, сказав неправду, и теперь историк опустил глаза, опасаясь, что изобличенный Тимур рассердится.

Ибн Халдун осторожно возразил:

– Сюда могли дойти овцы. Но овцы там невзглядные, голопузые, на длинных ногах. Такое стадо – не добыча. И если выдержит перегон, костляво бывает. А тут его не нагуляешь, тут его кормить нечем: здешнюю траву не ест.

– Для хорошего скота у нас лепешек хватит.

Только теперь Ибн Халдун взглянул на Тимура. Глаза их встретились. И оба не отвели взгляда, глядя прямо друг другу в глаза со вниманием.

Тимур приподнял брови:

– Как продвигается ваша работа, о коей я вас просил?

– Слава