Сборщики ягод - Аманда Питерс

десятилетия стены этого дома ломали и строили снова на новом месте, перекрашивали в разные цвета, но на верхней полке в стенном шкафу, между старыми плетеными корзинами и елочными игрушками, так и стоит пара совсем старых детских ботиночек, и из одного из них выглядывает голова куклы.

Когда начала приближаться зима и небо стало серым, а вечера темными, мама затихла. Она сделалась совсем-совсем тихой, как погода перед началом снегопада, и все сидела в своем кресле у окна с четками в руке, смотрела на ворон и покрикивала на белок, когда те забирались в кормушку для птиц. В один темный вечер в начале ноября, пробираясь на цыпочках через гостиную, я остановился и посмотрел на нее.

– Прости за то, что потерял ее, мама.

При моих словах она подпрыгнула и отвернулась от окна, и пустое лицо ее на моих глазах стало грустным.

– Ты никого не терял, Джо. И нечего тебе таскать этот груз на своих плечах. – Она смотрела мне прямо в глаза. – Это не твоя вина. Похоже, мои дети любят сбегать из дома, так или иначе. Но Бен и Мэй вернулись из школы. Рути тоже вернется, не переживай.

Она не отвела глаза, как обычно. В тот раз она продолжала смотреть на меня своими темными глазами, которые, готов поклясться, и сегодня видят каждую мысль у меня в голове. Я обрадовался, когда в гостиную вошла Мэй.

– Мама, научи меня вязать.

Мама взглянула на Мэй, и у нее по лицу снова пробежала тень, но уже не такая мрачная и грустная. Скорее, в ней было удивление и, может быть, самая чуточка веселья.

– Мэй, я люблю тебя без памяти, ты знаешь. Но у тебя руки-крюки, а внимания как у щенка, который лает на первый снег.

Однако Мэй взмолилась, и мама в конце концов уступила. И, помню, Мэй старалась, действительно старалась. Но через несколько дней маме надоело, и она отступилась от Мэй, а носок так и остался наполовину недовязанным. Видимо, что-то в Мэй с путающимися в пряже пальцами, сосредоточенно покусывающей губу, напомнило маме, что мы все еще здесь и что о нас по-прежнему надо заботиться. Я до сих пор считаю, что Мэй знала, что делала, знала, что так она поможет и маме, и всем нам. Когда на нее никто не смотрит, Мэй может быть очень милой.

Теперь Мэй заботится обо всех нас. Она готовит и убирает, стирает мое постельное белье, если я не успеваю слезть с кровати посреди ночи, помогает маме подняться из кресла в гостиной, потом усаживает ее за обеденный стол и каждый вечер укладывает спать. Дети Мэй уже взрослые, она продала свой дом и переехала обратно к маме, когда я вернулся домой умирать. Все эти годы – ни прожитые дома, ни прожитые вдали от него – я никогда не считал Мэй заботливой. И тем не менее вот она, сидит за рулем, везет меня в город, где нам придется торчать в приемной, где разит дезинфекцией и болезнями, и смотреть на стену с фотографией скульптуры из синего стекла, страшной как смертный грех, но тем не менее притягивающей взгляд.

– Боже мой, Джо, не понимаю, как они могут вешать такое уродство на стену перед больными и умирающими. Почему бы не взять что-нибудь красивое, например торт или тот белый дворец в Индии? – Она листает журнал, оставленный кем-то на столике между рядами кресел. – Или хотя бы картину с райскими вратами.

Молодая женщина в платке, полностью закрывающем голову, улыбается мне.

– Наверное, это искусство, – отвечаю я.

– А по мне, это мусор, налепленный на стену.

Мэй не отрывается от журнала, и я пожимаю плечами, глядя на женщину в платке. На языке умирающих это означает: пусть живые говорят. У них еще есть время загладить свои слова.

Потом меня выкликают по имени, и Мэй ждет, пока меня ощупывают, говоря, что дела идут хорошо, хотя мы все знаем, что я вряд ли дотяну до следующего времени года.

Если маму вернуло к жизни желание Мэй научиться вязать, то папу встряхнуло нечто гораздо более жестокое, хотя много лет я этого не понимал. В один серый вечер, вскоре после того как Мэй бросила попытки научиться вязать, папа вдруг отшвырнул палку, которой переворачивал оленину на гриле, а потом крикнул маме, чтобы она выключила плиту в доме и собрала нас. Как раз выпал первый снег, и Бен с Чарли, игравшие в снежки, побросали их и пошли к дому. Я побежал к брошенным снежкам, радуясь возможности украсть результаты трудов братьев и использовать против них. Я не замечал ничего странного, пока папа не вышел из дома с дробовиком в руках и не позвал меня. Проследив за его взглядом, я увидел, что к дому подъезжает длинный блестящий черный автомобиль.

– Джо, брось снежки. – Я чувствовал, как холод проникает сквозь вязаные варежки, помню, как не хотелось выбрасывать такие аккуратные круглые снежки. – Иди за своей сестрой и братьями в лес. – Он не отрывал взгляда от подъезжающей машины. – Это такая игра, вроде как прятки. Ты иди, прячься, а я потом тебя найду. Когда услышишь, как я тебя зову, можешь выйти. А если кто-то другой будет звать, то не выходи. Понял?

Я кивнул и, наклонившись, поднял один из брошенных снежков, твердый и круглый, а потом развернулся и со всех ног помчался в лес. За спиной я услышал голос Мэй:

– Не убегай далеко, но спрячься как следует.

На опушке леса, совсем недалеко от дома, стоял огромный старый клен. Дупло размером примерно с меня и достаточно низкое, чтобы залезть в него, вело в прогнившую пустую середину. Внутри дерева было сыро, зато можно было выглядывать наружу, и я видел, как машина остановилась прямо перед папой, который стоял, распрямив спину и держа дробовик поперек груди. Мама в фартуке, с накинутым на плечи одеялом, спустилась с крыльца и встала с ним рядом.

– Мистер Хьюз? Чем могу служить?

Мне пришлось вслушиваться, чтобы расслышать голос отца. Мама, ломая руки, обернулась и посмотрела в сторону леса.

– Добрый день, Льюис. Миссус, – он кивнул маме. – Нам стало известно, что вы потеряли одного из младших детей этим летом. – Его дыхание повисло в воздухе бледным белым облачком. Папа стоял молча. – Я приехал поговорить об остальных. О том, что будет лучше для них в свете того, что случилось. – Хьюз посмотрел на землю и замолк. Когда он заговорил снова, его голос звучал громче и жестче, чем пару секунд назад, и мне было ясно слышно каждое