Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич

император, а все равно смертен, и сколько б ни подгонял народ, строя все более торные и быстрые дороги, все равно не хватит жизни заглянуть во все уголки… Потому, наверное, и торопился, хотел при жизни узнать, где кончается его страна, где проходят ее границы на востоке и на севере? Слал верных людей в разные стороны, прорывался в Индию, нащупывал удобные подходы к Китаю, угадывал путь к Апонии, все время пытаясь приподнять тяжелый полог полярных сияний и бесчисленных восточных басен. В ужасном нетерпении сам бы повел военный фрегат по ледяному морю – да как уйти столь далеко? То стрельцы висят на шее, то турки, то шведы, то астраханские казаки, то голытьба с Дона…

Будто услышав мысли Ивана, соломенная вдова безутешно заплакала.

– Голубчик! – сказала сквозь слезы, касаясь горячими пальцами руки Ивана, но глядя при этом на думного дьяка Кузьму Петровича. – Неужто, голубчик, ничего теперь доказать нельзя? Ведь царь Петр отметил маиора. Он воевал, скорбел в далеких походах. Немало, целый корабль отобрал в свое время у шведа! А у дикующих – гору серебра! Неужто за такие великие подвиги погибнет теперь, как тать, в бесчестии?

– Монах Игнатий тоже вернулся героем, – хмуро ответил думный дьяк Кузьма Петрович. – Потому и пекусь об аудиенции с государыней, чтобы Иван принят был. Ищу свидетелей, знавших черные дела монаха, вызвал в Москву сына Волотьки Атласова. Неукротимого маиора мы освободим, монаха Игнатия накажем, но на все надобно некоторое время. А еще больше надобно, чтобы Иван понравился матушке государыне.

– Он понравится, – всхлипнула с ревностию.

– Молчи, дура! – рассердился Кузьма Петрович. – Я об уме говорю, а не о политесе. Политес – это само собой. Императрице, Ванюша, голубчик, все говори в глаза. Правда еще не окончательно запрещена, матушка государыня еще любит правду. Отвечай на любой вопрос прямо и сразу, чтобы видела, что ты нисколько не хитришь. Матушка государыня любит простые ответы. Обо всем отвечай правду, даже горькую, – и о неукротимом маиоре, и о своих плаваниях, и о многих муках, вынесенных тобою и неукротимым маиором на землях Камчатки и на других землях. О житье среди дикующих расскажи и об одиноком умирании в море. Матушку государыню это впечатлит, сердце у нее доброе.

– А о мерзавце, о попе поганом?

Думный дьяк задумался:

– Коль спросит, и об этом скажи.

Странно сказал, монаху бы не понравилось.

– А тайный господин Чепесюк? Коли спросит императрица?

– Типун тебе на язык! Почему спросит? – рассердился Кузьма Петрович, но, подумав, согласился: – Может, и спросит. Но лучше, чтоб не спросила…

– Как это?

– Лучше, если ты и словом на такое не намекнешь…

– Да я-то не намекну. Я прямо скажу: внезапно умер тот тайный господин Чепесюк от попадания стрелы в грудь.

– Неужто от попадания? – испугалась вдова.

– Молчи! – устало указал думный дьяк сестре и по-особенному на нее посмотрел: – Язык вырву!

– Что ты, батюшка!

С возвращением неукротимого маиора бывшая соломенная вдова лишилась многих иллюзий и натерпелась большого страху.

Первое, что сделал неукротимый маиор, вернувшись в дом, – это отдал в солдаты любимца вдовы горестного калеку Петрушу, собиравшего малое подаяние на папертях, певшего хрипло, но красиво, и часто говорившего странное, подолгу живя в людской у вдовы. Елизавета Петровна плакала, сердце ее разрывалось между вернувшимся из небытия неукротимым маиором Яковом Афанасьичем и несчастным Петрушей, но, когда неукротимый маиор эфесом сабли ударил по голове горестного калеку, сама увидела, как резво калека ударился бежать по улице, пока не был пойман солдатами.

А второе, что сделал маиор, вернувшись, – это разогнал всех кликуш.

Сам Усатый не мог добиться, чтобы исчезли совсем кликуши, а маиор в один день навел порядок. Если раньше кликуши скопом шли к домику соломенной вдовы Саплиной, то теперь с таким же тщанием обходили уютный домик. О неукротимом маиоре и в Санкт-Петербурге, и в Москве прошла нехорошая молва, позже как бы подтвердившаяся арестом маиора. Видит Бог, так плох тот неукротимый маиор, говорили друг другу убогие, с опаской обходя домик бывшей соломенной вдовы, что взят ныне под стражу. На убогих поднимал руку. У дикующих научился…

– Острова отчетливо описать сможешь? – спросил Матвеев. – Маппа новая у тебя есть?

– Собственноручно вычертил.

– Тогда держи все под рукой. Сиди дома, обдумывай каждое слово. Если, не дай бог, матушка императрица впрямь вспомнит о господине Чепесюке, коротко опиши, где лежит бренное тело. Но совсем коротко, без страшных подробностей, матушка императрица не любит слышать о смерти. Глупости начнешь говорить – сразу кликнет Ушакова.

– Неужто? – всплеснула руками вдова.

Думный дьяк усмехнулся. Подперев тяжелую постаревшую голову тяжелыми постаревшими руками, долго смотрел на Ивана, потом добавил:

– О неукротимом маиоре Якове Афанасьиче все обстоятельно обскажи. О каждом его подвиге. Матушка государыня Анна Иоанновна любит удивительные рассказы, а тут человек для России отыскал сразу гору серебра! Ты так и говори, что, мол, нависает над востоком империи целая гора серебра. Только протяни руку, вот оно, серебро! И проси, проси всяко о маиоре, Ванюша, голубчик. Маиор этого заслужил.

– Святые слова! – подхватила Саплина.

– Молчи!

– А спросит матушка императрица, за что брошен в тюрьму неукротимый маиор?

– А так и отвечай: по навету. Так и отвечай: по воле завистников. Настаивай на том, что сей неукротимый маиор в постоянных службах проявил себя самым особенным образом и заслуживает за свое тщание и усердие вовсе не тюрьмы, а наоборот – большой награды. – Думный дьяк вздохнул. – Верю, что недолго ходить ненавистникам на воле…

Негромко повторил:

– Недолго ходить по земле убивцам.

2

Иван проснулся ночью.

Колебался огонек лампадки, в низкой комнате было темно, маленькое окно заледенело. Беспокойство томило сердце. Удивился, почему не слышно собак, потом услышал колотушку постового у ближнего шлагбаума, вспомнил – в Москве он, не в Крестиновке.

Но тишина стояла как в деревне.

Даже, может, еще сильнее – как в Сибири.

Вспомнил обдуманные слова думного дьяка. Тоскливо подумал: какую такую страшную тайну унес с собой господин Чепесюк, если нельзя даже вспоминать о ней? Подумал с удивлением: оказывается, пережил я чугунного человека! Был дьяк слабый, пьющий, версту не умел пройти пешком, а самого господина Чепесюка пережил!

И Тюньку, дьяка-фантаста.

И многих других крепких людей.

Как былинку меня качало, а я выстоял. Как получилось?

Сказал себе: а был рядом господин Чепесюк, вот и получилось. А потом были рядом рыжий Похабин и неукротимый маиор. Один бы никак не выжил. Честно сказал себе: не выжил бы он один.

И снова вспомнил о Козыре.

Чужую жизнь проживешь… Вот все знал старик-шептун…

И сказал про себя упрямо: нет! Свою, не чужую жизнь прожил. Пусть пошел в Сибирь как бы не по своей воле, но уже из Якуцка сам