Открытая книга (Роман) - Вениамин Александрович Каверин

Андрей засмеялся.

— Что же ты, Татьяна? — сказал он. — Меня разбудила, а сама уже спишь. Нет уж, тогда давай разговаривать.

Кто-то прошел под окном, но у меня были закрыты глаза, и я догадалась об этом не по шагам, а по тени, косо скользнувшей по потолку, по стенам. Но тень скользнула не наяву, а во сне.

— Ох, прости, совсем забыл, — сказал Андрей, когда я уже засыпала. — Тебе звонил из Рыбтреста Климашин.

Климашин был заместителем директора Рыбтреста.

— Просил передать, что договорился с наркомом о твоей командировке.

— Что такое? — Я открыла глаза. — О какой командировке?

— В Баку или в Астрахань. Он сказал, что тебе предоставляется выбор.

— Да что он, с ума сошел?

Я вскочила и зажгла свет.

— Что с тобой?

— Ведь он же обещал мне, что ничего не станет делать через голову Крамова! — сказала я с отчаянием. — Мы же договорились! А теперь Крамов снова подумает, что я стараюсь устроить свои дела за его спиной.

— Позволь, но я по разговору с Климашиным понял, что ты сама поставила вопрос о командировке.

— Не поставила вопрос, а просто сказала, что в лаборатории — выходит, и что теперь следовало бы организовать проверку в широком масштабе. Им только слово скажи — и вот, пожалуйста. Позвонили наркому. А нарком позвонит Крамову, и опять окажется, что у меня от него какие-то тайны… Черт бы побрал этого Климашина! И чего он так торопится, не понимаю. Не горит же его Рыбтрест!

— Наверно, горит. Да ты сама-то хочешь ехать на промысел?

— Конечно, хочу.

— Ну и поедешь. — Он ласково погладил меня по лицу. Не сердись. Обойдется.

Нечего было надеяться снова уснуть, тем более что Андрей вдруг объявил, что он страшно голоден, и, глядя, как он вкусно ест холодное мясо, оставшееся от обеда, я вспомнила, что за всеми хлопотами и заботами так и не поужинала у Заозерских. Мы присели к столу и долго, с аппетитом ели мясо.

С прошлого выходного, когда у нас были гости, осталось вино, и осторожно, чтобы не разбудить Агнию Петровну, мы достали бутылку из шкафика, висевшего недалеко от ее изголовья, и выпили из горлышка — искать рюмки, стоявшие в том же шкафике, было рискованно, да и не к чему…

Митя по-прежнему занимался вирусной теорией происхождения рака — вопросом, который был новостью в начале тридцатых годов и который казался руководителям Наркомздрава далеким от клиники, отвлеченным, неясным. По-прежнему он выступал на всех съездах и конференциях, по-прежнему его блестящие по форме, но преждевременные обобщения убедительно опровергались. Ему было трудно — это превосходно понимали и друзья и враги.

На другой день я поехала в институт Габричевского. Митя был занят — показывал ленинградским микробиологам свою лабораторию, и мы перекинулись только несколькими словами.

— Ох, не терпится кому-то меня проглотить! — с раздражением сказал он, когда я спросила о составе комиссии. — Ну ладно же! При случае скажу наркому, что очень рад: наконец представился случай познакомить его с моей работой.

— Вы бы отдохнули, Митя.

— А что?

— У вас лицо усталое.

— Это потому, что я ночь не спал. Ничего, Танечка, — сказал он, улыбаясь. — Не беспокойтесь обо мне. Все будет в порядке.

Мне не хотелось уходить, и несколько минут мы молча стояли в коридоре.

— Мы часто говорим о вас, Митя.

— Спасибо.

— Заходите к нам.

— Непременно.

На Волге

Нарком звонил Крамову — я поняла это, войдя в его кабинет. Все время, пока я старалась доказать, что ничего не знала о разговоре Климашина с наркомом, Крамов шагал из угла в угол. Не знаю, о чем он думал, останавливаясь время от времени, чтобы холодно взглянуть на меня, — должно быть, решал, что со мной делать — немедленно убить или приговорить к тягчайшему покаянию.

— Полно оправдываться, Татьяна Петровна, ничего особенного не произошло, — любезным и даже еще более любезным, чем обычно, голосом сказал он. — Раз уже вы взялись за это дело, нужно довести его до конца. А что это, я слышал, вы икру на свои деньги покупали? — перебил он себя, засмеявшись. — Вот это уж совсем напрасная жертва. Я полагаю, что бюджет нашего института не пострадал бы от приобретения зернистой икры.

— Это не имеет значения, Валентин Сергеевич.

Мы с Леной Быстровой действительно покупали икру на собственные деньги, и Лена каждый раз ругалась, потому что икра была дорогая. Но не могла же я, в самом деле, звонить в Рыбтрест и от имени нашего высокопочтенного института просить двести граммов икры на бедность!

— Итак, когда же вы намерены отправиться в путь?

— Когда вы сочтете это необходимым.

— Ох, не избалован! — тонко усмехнувшись, возразил Крамов. — Да что толковать, отправляйтесь хоть завтра! Я уже распорядился выписать вам командировку. И вот вам, Татьяна Петровна, мой совет на дорогу: до Саратова поезжайте поездом, а от Саратова до Астрахани — пароходом. Вы бывали на Волге?

— Нет.

— Ну, тогда нечего и говорить! Потеря времени небольшая, а ехать несравненно приятнее. Итак, — он широким движением протянул мне руку, — как говорят моряки: счастливого плавания и достижений!

Помощник капитана зашел в нашу каюту, чтобы узнать, удобно ли мы устроились, и Лена — накануне отъезда мне удалось убедить Крамова послать со мной Лену Быстрову — с таким жаром поблагодарила его, что он даже смутился. Через несколько минут выяснилось, что он заходил во все каюты по очереди, но все равно это было приятно, и несколько минут мы говорили о том, какой он симпатичный, — загорелый, в ослепительно белом кителе и с седой бородкой.

Красивые берега остались позади, выше Саратова, и с кем бы мы ни заговаривали на палубе, нам прежде всего спешили сообщить, что «самая-то красота» была вчера, а теперь до самой Астрахани пойдет степь и степь. Но и степные картины были так хороши, что мы не могли на них наглядеться.

Это были дни, запомнившиеся мне неожиданными знакомствами, пестротой заваленных фруктами пристаней и базаров, новизной жизни большой реки, по которой навстречу нашему теплоходу шли бесчисленные караваны с хлебом. Маленькие пароходики, энергично пыхтя, тащили его в плоскодонных баржах, большие лодки — баркасы — были нагружены им до самых бортов.

Проходили неторопливо нефтеналивные баржи, грузы перебрасывались с пароходов на поезда, с «воды на колеса», там, где к пристаням подходили железнодорожные пути.

Это была Волга, в верховьях которой воздвигалась плотина, экскаваторы рыли землю, десятки деревень и сел были уже перенесены на новые места, а другие деревни и села готовились к