Открытая книга (Роман) - Вениамин Александрович Каверин

небывалому переселению. Строился канал Волга — Москва, и отзвук этой огромной работы слышался повсюду: на пристанях, где принимали и отправляли грузы для канала, в разговорах волжан, ехавших с нами. И как же не похоже было все, что мы знали, на старую репинскую и горьковскую Волгу!

Впрочем, краешек ее мы увидели на второй день нашей поездки: слепой старик с гуслями, точно сошедший с картины Васнецова, ехал на нижней палубе — загорелый, худой. Слабым, но приятным голосом он пел о том, как

Ребятушки повскакали,

Тонкий парус раскатали,

На деревцо поднимали

И бежали в день тринадцать часов,

Не тринадцать вдоль Волги, а четырнадцать,

Не тринадцать вдоль матушки, а четырнадцать.

Насмотревшись на берега, однообразные, но приятные нежными оттенками красок, постояв на носу, где весело было дышать ветром, сразу же врывавшимся в грудь, так что начинало казаться, что еще мгновение — и ты взлетишь, раздувшись, как шар, посидев на корме, где было настоящее сонное царство, нагретое солнцем и жарким дыханием машины, мы покупали на очередной пристани арбуз и отправлялись в каюту.

В Москве мы с Леной виделись каждый день, почти не расставались, но редко удавалось поговорить не об институтских делах. А между тем было одно совсем не институтское дело, о котором Лене хотелось — я это знала — поговорить со мной. Правда, это дело было давно «решено и подписано» любителями сплетен, нашедшимися и в нашем институте. Но оказалось, что оно было еще далеко не решено и представляло собой предмет тяжелых и даже мучительных размышлений. Недаром же при одном упоминании о нем Рубакин свирепел, а Лена становилась необычайно смирной и даже терялась, что было вовсе на нее не похоже.

— Вот ты говоришь, что Андрей влюбился в тебя, еще когда вы были школьниками. Значит, он все время любил тебя — все эти годы, когда вы не переписывались и ничего не знали друг о друге?

— Не знаю. Возможно, что он и не вспомнил бы обо мне, если бы мы не встретились в Анзерском посаде. Тогда, в Лопахине, была юношеская любовь, и она прошла вместе с юностью. Мы встретились совсем другими, и это чувство тоже стало другим.

Лена задумалась.

— Нет, — сказала она, — нет, что-то осталось в его душе, иначе он не полюбил бы так скоро.

Мы помолчали.

— Не помню, где я читала, что, если не можешь понять, любишь ли, — значит, не любишь. Это неправда. Ведь ты же долго не могла понять?

— Несколько лет.

— А потом оказалось, что любишь?

— Не то что оказалось. Я все время думала о нем, и это постепенно проникало в самую глубину моей жизни. Не знаю, как тебе объяснить… Без этих мыслей о нем у меня становилось пусто на душе. Ты понимаешь?

— Конечно. А теперь тебе не кажется странным, что ты сомневалась так долго?

— Нет… Иногда мне кажется, что я еще и теперь сомневаюсь.

В нашей каюте койки были расположены одна над другой, я лежала на верхней, и Лена не знала, что я вижу ее лицо — бледное, с широко расставленными, взволнованными глазами. Она гладко причесывалась последнее время, и мне нравилось, что стал виден ее большой чистый лоб с незагорелой полоской под волосами.

Лена бросила в окно папиросу и сейчас же взяла другую. «Еще и теперь»… Казалось, она хотела спросить меня, что это значит, но передумала, должно быть, решила, что я не отвечу. И не ошиблась.

— И знаешь, самое трудное, — задумчиво сказала Лена, — то, что себя как-то перестаешь узнавать. Всегда я была решительная, а тут все думаю, думаю. И ничего не могу придумать, только мучаю его и себя.

— И очень хорошо, что мучаешь.

Я приподнялась на локте, чтобы Лена поняла, что я вижу ее.

— Почему?

— Потому что это значит, что ты хочешь сказать ему правду. Да, да! Правду, только правду, как бы это ни было трудно. И если ты не уверена, колеблешься — не нужно бояться сказать ему об этих сомнениях. Не нужно жалеть его, — сказала я, волнуясь, — потому что неправда, пусть самая маленькая, может отравить вам лучшие годы. Впрочем, не вам — тебе.

Мы помолчали.

— Я не сомневаюсь, что Петр Николаевич любит тебя. Он человек сдержанный. Для того, чтобы глубоко узнать его, нужны, мне кажется, годы. Об этой сдержанности я тоже догадалась не сразу. Зато когда догадалась, поняла многое: и то, что он подшучивает над всеми, а на самом деле застенчив.

— Да, да.

— И то, что он тяготится своим одиночеством, а не женился до сих пор только потому, что относился к семейной жизни очень серьезно.

— Ты думаешь?

— Без сомнения. И даже то, что он любит музыку и очень неплохо играет на рояле.

— Неужели?

— Вот видишь, даже и ты этого не знала!

— А я вообще знаю о Петре Николаевиче мало, — задумчиво сказала Лена. — Расскажи мне еще что-нибудь о нем.

— Что же еще? Все хорошо. И все будет хорошо, но при одном условии: если ты его действительно любишь.

Лена встала с койки и поцеловала меня.

— Ты понимаешь, в чем дело, — сказала она нерешительно. — Я прежде только влюблялась, так что тогда все было совершенно другое. А теперь… Не знаю, как это получается, но мне все время некогда, и я чувствую, что это потому, что я тороплюсь поскорее увидеть его. У тебя было так с Андреем, когда ты еще не знала, любишь ты его или нет?

Большие, черные, остроконечные лодки, на которых вровень с бортами были навалены арбузы и дыни, качались на пятнистой воде. Суда стояли в два ряда, так что для того, чтобы добраться до пристани, нужно было пройти через другой пароход; шумная, разноцветная толпа двигалась повсюду — на набережной, на ведущей в город дороге… И все это: люди, лодки, дорога, мост через какую-то речку, на берегу которой спокойно лежали большие черные свиньи, — все это было пропечено солнцем и пахло рыбой, нефтью, смолой. Это была Астрахань — великое рыбное царство!

По дороге в гостиницу, где для нас был оставлен номер, мы заглянули на рыбный базар. Огромные темно-серые чудовища с острыми спинами, с острыми, как пики, носами свисали с потолка вниз головой — осетры. Другие, тоже страшные, лежали на прилавках, разинув тупые морды, — сомы. Длинные белые косы вязиги болтались у дверей. Большие стеклянные банки-бочонки были полны икрой — паюсной, на которую мы посмотрели с презрением, и зернистой, которая,