Ворота к морю - Джейн Джонсон

такими знакомыми больничными запахами дезинфицирующих средств, мочи и человеческого горя. В кармане моего пальто лежит список инструкций: запросы у кузины Оливии оказалась немалыми. В сумочке – ее чековая книжка: первые три чека пустые, но с подписью и датой, а четвертый выписан на меня – на тысячу фунтов. «На расходы», – сказала Оливия, как будто уже наняла меня на работу. Интересно, чеки еще где-то принимают? Оказывается, социальные службы постановили, что ей необходима полностью оборудованная ванная комната с поручнями («Поручни, смотрите-ка! Фигли-мигли всякие!»), возможность подниматься на второй этаж в кресле-каталке и нормальная кровать – только после этого ее отпустят домой. Иначе ей придется отправиться в дом престарелых. Я понимаю, что все это разумно, учитывая состояние Чайналса, и в интересах самой же Оливии, но такое вмешательство в частную жизнь хозяйки мне кажется слишком навязчивым, а трудности совершенно непреодолимыми.

Рози сидит на переднем сиденье «Мерседеса», доедая пастилу. Она не делает ни малейшего движения, чтобы открыть мне пассажирскую дверь, и, кажется, не замечает, с каким трудом я забираюсь в машину.

– Поняли, о чем я говорила? – произносит она невнятно, с набитым ртом.

– Да уж, характерец.

Закончив трапезу, Рози открывает окно и выбрасывает бумажный пакет. Я открываю было рот, но она жмет на кнопку зажигания, и рев мотора заглушает мой протест.

– Как там отец Джема? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на главную улицу.

В ответ Рози идет на лихой обгон, и я закрываю глаза.

Я заставляю себя думать. На то, чтобы переделать все дела по списку, который дала мне Оливия, уйдут недели… месяцы. Как же мне остаться здесь так надолго? И хочу ли я этого? Но на меня давит бремя долга: я ведь ее последняя оставшаяся в живых родственница, дочь ее любимой Дженни. Если я сбегу, то буду чувствовать, что подвела не только эту старую полоумную кузину, но и маму. Но что скажет Эдди? И как же моя собственная жизнь? Не лучше ли вернуться и сдаться на милость консультантов? В конце концов, то, что врачи увидели на снимке, может оказаться пустяком. Но если это не пустяк, тогда это все, конец всему…

Мой разум противится этому. Бывают моменты, когда затея с ремонтом чужого ветхого дома кажется более привлекательной, чем работа с собственной реальностью. Но за последние два года я не приняла, кажется, ни одного решения: Эдди пришлось все взять на себя. Внезапно я ощущаю такую острую тоску по нему, что готова расплакаться.

Мы с Эдди познакомились на художественной ярмарке. Я устанавливала свой стенд, и у меня возникли проблемы с освещением. Его стенд был соседним, и, как оказалось, он перегрузил точку своей установкой. «Между нами проскочила искра», – говорит он всегда со смехом. Эдди делал горшки – замечательные горшки, пузатые, тяжеленькие, покрытые восхитительной бирюзовой глазурью. Я продавала свои картины. Заработала на этом всего ничего, но меня это не смущало. Эдди подтолкнул меня к «монетизации продукта»: помимо горшков, он выпускал поздравительные открытки и принты, у него был сайт и странички в популярных соцсетях. «В тяжелые времена людям сложно покупать оригинальные вещи, – объяснял он. – Но они чувствуют себя виноватыми, когда уходят от твоего стенда с пустыми руками, так почему бы не получить с них хотя бы пару фунтов?» Дела у него шли хорошо, но до полного успеха всегда чего-то не хватало. Именно Эдди – без моего ведома – умудрился вытянуть у мамы некоторую сумму на гараж в задней части нашего дома, чтобы превратить его в студию и «расширить бизнес». Я пришла в ярость, когда узнала об этом, но мама ни в какую не хотела брать деньги назад. «Ты должна идти за своей мечтой, дорогая. Я вот не пошла за своей и очень жалею. Ты прекрасная художница, и я хочу видеть тебя счастливой». Очевидно, Эдди соврал ей, что студия предназначена для меня, а не для него. Могу представить, как он это провернул: Эдди всегда был добр к маме, флиртовал с ней, осыпая изысканными комплиментами. Они много смеялись вместе – и этого мне будет очень не хватать теперь, когда ее не стало. Можно бы позвонить Эдди сейчас – сигнал есть, и, кажется, есть несколько пропущенных звонков. Но это не тот разговор, который я хочу вести в присутствии кого-то еще, тем более незнакомки, которая ведет себя на дороге как сумасшедшая. Как раз когда я думаю об этом, Рози тормозит, чтобы не врезаться сзади в машину, поворачивающую на Сент-Эрт.

– Никудышный водитель, – говорит она, показывая тому вслед букву V двумя пальцами.

– Вы можете порекомендовать хороших строителей, Рози? – спрашиваю я в наступившей тишине.

– А что она хочет делать? Мелкими починками для Оливии всегда занимались Джем с мальчиками.

– Это не мелкая починка. В социальной службе говорят, что ей нужно соорудить ванную к тому дню, когда она вернется домой. Настоящую ванную, внизу, рядом с ее спальней: с унитазом, с ванной или душем, с поручнями, предохранительными ручками и так далее.

Рози хмыкает.

– До сих пор она прекрасно без всего этого обходилась. Да и вообще, бедная старушка уже не вернется домой. Вы же видели, в каком она состоянии.

Я прикусываю губу, вспоминая пожилую женщину, с которой только что познакомилась. В ней все еще столько огня, столько характера, какого-то яростного и хрупкого героизма… Жаль, я не знала Оливию в ее молодые годы.

Глава 4

Оливия

Апрель 1943 года

Сквозь дверную щель Оливия наблюдала за тем, как в гостиной обнимаются ее родители. В то утро они всерьез повздорили, так что мама даже убежала в сад. Из своей комнатки наверху Оливия слышала крики и стук входной двери, захлопнутой с такой силой, что стало боязно за украшавший ее витраж. Потом она увидела, как мама в красном платье бежит, будто флажок, знак опасности, среди высокой травы и увядающих цветов, к саду, а отец догоняет ее, слегка прихрамывая и продолжая спор на ходу, однако его протесты остаются без внимания.

Отношения родителей были, по маминому выражению, «полны страсти». «Он – мел, а я – сыр, превосходный бри де Мо!» С маминым французским прононсом это звучало очень экзотично. Оливия уже смирилась с тем, что такие вспышки стали нормой в их жизни. Родители, когда им выпадала роскошь побыть вместе, смеялись и весело, с размахом, кутили, но временами в хорошо отлаженном механизме их брака случался какой-то сбой, и разражалась ссора.

Мама – на каблуках ростом почти с отца – прижимала его к себе так крепко, что костяшки пальцев побелели, а лакированные ногти впились в шерсть его кителя, так что их почти не было видно. По тому, как вздрагивали