Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

Могучий Усман перекрыл мощным голосом крики толпы:

– Правоверные, побьём крымцев и пошлём своих послов в крепость на Круглой горе!

Кучук, наблюдавший через бойницы за мятежниками, оглянулся. Крымцы стояли наготове. Он махнул рукой – и тут же нукеры неожиданно распахнули ворота. Народ на мгновение опешил, даже отхлынул назад, но, ведомый могучим арским старшиной, кинулся внутрь двора. Словно волки набросились на них крымские уланы, – привыкшие и умевшие убивать, они рубили и крушили бунтовщиков, которые оказались зажатыми в смертельных тисках. С трёх сторон на казанцев обрушивались острые мечи, а сзади несчастных подталкивала разгорячённая толпа, желавшая во что бы то ни стало попасть в тесное пространство боя. Многие из тех, кто оказался в самом центре стычки, не успели даже воспользоваться оружием. Со стонами, криками и проклятиями падали казанцы на землю Ханского двора, давимые ногами своих сподвижников и копытами крымских коней. Возвышавшийся над всей толпой Усман крушил секирой крутящихся около него всадников. Арский старшина сбил одного воина, другого, в третьего метнул копьё, переломив подставленный крымцем щит, но через мгновение осел на землю с разрубленным, залитым кровью лицом.

Наконец мятежники побежали. Долго ждали крымцы этого мгновения, с диким визгом бросилась по следам бунтовщиков, рубя с ходу непокорные головы и пронзая копьями податливые человеческие тела. Многие кинулись по своим слободам прятаться в родных домах, но крымцы врывались следом, озверев от крови, выхватывали ятаганы и резали беглецов на глазах у онемевших семей. Самые дерзкие башибузуки не останавливались и на этом, убив хозяина, принимались за его семью, избивали стариков, насиловали кричащих женщин. Начался привычный грабёж, зашлись пожаром дома непокорных казанцев – крымцы вели себя так, словно ворвались во вражеский город, они не щадили никого и ничего! Лишь к ночи всё утихло.

Сююмбика непрестанно молилась в своих крепко запертых покоях. Крымцы, перешедшие все границы дозволенного, пугали её своей непредсказуемостью. Джафар-ага донёс о приказе Кучука, воинам следовало поселиться в ханском дворце и превратить его в надёжное убежище. Оглан объявил своим людям:

– Пока мы будем спать каждый в своём дворце, нас перережут, как баранов. Превратим ханский дворец нашего повелителя Сафы-Гирея в крепость, здесь нас не застанут врасплох никакие бунтовщики!

Джафар-ага дрожащим голосом рассказывал:

– Оглан Кучук поселился в покоях вашего покойного супруга, и я слышал, как он с усмешкой говорил своему другу, оглану Барболсуну: «Вот на этих покрывалах из хан-атласа я скоро буду ласкать казанскую ханум!» А другие крымцы, моя госпожа, ворвались в нижний гарем и вывели всех наложниц. Я видел, как они пировали и развратничали с ними. А один положил свою добычу на ханский трон и… – Слёзы полились из глаз главного евнуха, голос его просёкся, и он, не в силах рассказывать дальше, лишь всхлипывал и отводил взгляд от ханум.

Сююмбика с трудом нашла слова, чтобы успокоить агу и отправить его на помощь женщинам, до которых ещё не добрались башибузуки Кучука. Она подсказала, как и куда их можно вывести, чтобы наложницы и прислуга оказались в безопасности. Сама ханум и не подумала скрыться из дворца. Крымцы пока не посмели переступить порог верхнего этажа гарема, где жили вдовы и дети их покойного господина. Видно, память о Сафа-Гирее, которого они любили, ещё жила в ожесточённых душах, но никто не мог поручиться, что завтра воины, обезумевшие от пьянства, крови и разврата, не перешагнут последнюю, пока ещё священную для них черту.

Глава 21

Доносчики оглана Кучука под видом водоносов и торговцев-бакалейщиков[147] целыми днями крутились по базарам и площадям города. Они вслушивались во всё, что говорилось вокруг, а недостатка в высказываниях возмущённых у них не было. Назад, в ханский дворец, соглядатаи возвращались затемно, крадучись, под ленивый лай собак. Кучук выслушивал их доносы, хмурил недовольно смуглый лоб. Новости из города доставлялись неутешительные, он и сам не верил, что казанцы после последнего погрома, устроенного крымцами, станут покорными.

Кучук достаточно узнал этот народ и предвидел, что казанцы станут мстить. Он, который научился держать лук с трёх лет и всю свою жизнь проводил в битвах и сражениях, не страшился мятежников из черни, но соглядатаи сообщали, что в городе готовились к выступлению казанские вельможи. Эмир Нурали-Ширин, старший сын казнённого Булат-Ширина, оглан Худай-Кул и многие другие мурзы и огланы готовили свои отряды в поддержку народному выступлению. А казанская знать – это не чёрный сброд из ремесленников, их нукеры и казаки – опытные воины и умеют держать в руках не только саблю и копьё. Оглан понимал, если он станет медлить, завтра казанцы соберут силы, в несколько раз превосходящие крымцев. Кучук срочно созвал военный совет и объявил:

– Завтра, на рассвете, мы покидаем Казань!

Крымские сподвижники печально опускали головы, все понимали, это бегство, а значит, не удастся взять с собой семьи, не забрать награбленные богатства. Но понимали и другое: Кучук прав, сейчас речь идёт об их жизнях, о сохранении собственных голов. Сколько раз им приходилось начинать всё сначала, может, Всевышний не оставит их своими милостями и на этот раз.

Несколько ночей подряд Сююмбике снился один и тот же сон. Приходил к ней древний старик, лица которого она никогда не видела, но знала отчего-то, что это старик-прорицатель из Тятеш. Тот самый провидец, который когда-то предсказал её первому мужу Джан-Али смерть в молодом возрасте. Стоял старик печально перед ней, качал головой и говорил одно и то же:

– Я тебя жду, дочь моя. Ты должна прийти ко мне!

Просыпаясь в поту, она отгоняла образ провидца, но приходила новая ночь – и он снова вставал перед ней. Измученная своими сновидениями ханум послала за смотрителем ханского зиндана. Старый смотритель явился, гремя связками длинных ключей на кожаном поясе, поклонился в ноги госпоже. Она расспрашивала его, осторожно подбирая слова, ведь неизвестно, как истолкует её странный интерес смотритель ханского зиндана и кому об этом доложит. Смотритель, к её радости, обладал хорошей памятью и, довольный вниманием высокородной госпожи, обстоятельно рассказал обо всём, что интересовало ханум. О старике-прорицателе вспомнил сразу же:

– Его годы уже тогда перевалили за пятый десяток, ханум, но он был ещё крепок. Только ноги у него отнялись после того, как покойный хан Джан-Али велел пытать провидца, хотел добиться от него, кто того науськал, заставил лгать господину.

Сююмбика вздрогнула, тихо спросила:

– И где же он теперь?

– Когда в Казани воцарился ваш второй супруг, госпожа, он велел очистить ханский зиндан. Самолично рассмотрел вину