Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

подведенным водопроводом и по всем правилам устроенной канализацией – и отписал его взрослеющему внуку, решив, что сыну с невесткой и собственной дачи у черта на куличках хватит. Внизу находились две просто и ладно обставленные комнаты и светлая кухонька, а весь верхний этаж так и остался после смерти дедушки пустым – и закономерно превратился в художественную мастерскую, где великолепная четверка могла с удобством выполнять все прибывавшие и прибывавшие заказы. От порога дома до входа в метро «Тушино», если грамотно поспеть на автобус и электричку с их хитро составленным, но уже назубок выученным расписанием, выходило ровно час двадцать – никакая для молодых ног не проблема и влюбленному сердцу не трагедия.

В тот дом Стася и переехала к давно уж ласково звавшему ее в свою жизнь возлюбленному – и целых четыре года считала, что, вопреки материнским прогнозам, вдруг взяла и вытянула из скупой пясти судьбы счастливый билет. У любимого оказался замечательно легкий характер не только в эпоху более или менее романтических встреч, но и при совместной, предполагавшей обязательные терки и разборки жизни. А вот они удивительным образом ни разу не ругались – Саша всегда предпочитал не идти, опустив забрало, на открытый конфликт, а либо уступить в чем-то, не задевающем принципов, либо, если принципы были все же задеты, просто молча поступить по-своему, всегда оставаясь при этом ласковым и добродушным. Неизвестно, что нужно было сотворить ужасного, чтобы с ним поссориться, – он виртуозно обращал в шутку даже серьезные неприятности, вроде, например, крупного обмана с оплатой со стороны недобросовестного – а казавшегося таким порядочным и щедрым! – заказчика. И если Стася готова была сначала рыдать от обиды, а после вырвать подлые буркалы заказчику, то ее жизнерадостный Саша лишь пожимал плечами: «Боженька, возьми лучше деньгами», – покладисто приговаривал он, имея в виду, что таким образом они избежали какого-нибудь большего несчастья. Для вящей выгоды и удобства их общие заказы он стал оформлять на себя одного, сам же и получал у работодателей деньги, – ну а работа делилась, конечно, поровну… Теперь даже мелкую сумму на любую надобность Стасе приходилось именно просить, хотя никогда и не встречая отказа. И все же выходило, что она как бы постоянно находится в роли нудной вымогательницы чужих денег и Саша, по сути, может решать, нужна ли ей та или иная бессмысленная, по его мнению, трата («У тебя уже есть два свитера, зачем тебе третий? А я смотрю, ты у меня мотовочка…»). Но муж – так Стася вскоре стала называть любимого человека, а он не противился – никогда ни в чем не ущемлял подружку (так сам он называл Стасю). Наоборот, он всецело поощрял ее стремление к строительству и украшательству их долгосрочного гнезда, а она и мысли не допускала, что обустраивает и снабжает всем необходимым не ей принадлежащее жилище. Ну как же не ей? У них ведь все общее! Деньги, работа, дом… Жизнь.

Через год после окончания института Стася, уже четыре года без остановки принимавшая противозачаточные пилюли, однажды сдала анализ крови после рядовой болезни, но врачиха глянула туда – и ахнула: «Милая моя, да у вас же того и гляди тромбоз глубоких вен случится! Что вы принимаете? Что-о?! Ско-олько времени?! Вы что, хотите в двадцать три года от тромбоэмболии, извините, коньки отбросить? Перерыв нужно сделать минимум на полгода, а пока пропить препараты для разжижения крови…» Услышав неожиданный приговор, разбалованный Саша растерялся: «Этим делом люди вообще-то для удовольствия занимаются… А уж какое тут удовольствие, если все время думать, как бы ты не залетела…» И поскольку «грузиться» этим он по-прежнему не желал из принципиальных соображений, то через три месяца Стася, однажды надолго запершаяся в уборной, увидела на своем тесте две яркие красные черты. Поднимаясь с этой узкой полоской бумаги в мастерскую, где под мягкую музыку трудился у мольберта ее незаконный супруг, она лишь в ту минуту почувствовала себя кем-то вроде самозванки: ведь только настоящая, а не поддельная жена могла теперь с полным правом потребовать одобрения, участия или хотя бы утешения, а Стася – сейчас это было остро понятно! – несла свою личную проблему чужому человеку, который вполне мог просто похлопать ее по плечу и сказать: «Да, похоже, попалась ты, детка… Ну ничего. Дорого сейчас это стоит в частной клинике с чистыми простынями? Пойди узнай, а я тебе добавлю сколько надо…» И… и что она тогда станет делать? Пойдет, куда послали? Или?.. У Стаси захолонуло сердце.

Но Саша отреагировал на удивление спокойно:

– Киндер-сюрприз, что ли? Ну и ладно. Рожай давай, пока молодая… А то станешь потом какая-нибудь… – Он передернулся и прошипел, сделав страшные глаза: – С-сстарородящ-щщая… – и рассмеялся – хорошо, по-доброму.

В припадке благодарности Стася кинулась милому на грудь и разрыдалась от счастья. Немного поуспокоившись, напомнила, вытирая слезы:

– Слушай, но ведь ребенок в наше время – это много денег нужно… Очень много, кажется…

Будущий отец махнул рукой:

– Ой, не преувеличивай… Ну будет тут бегать какое-нибудь чудо веснушчатое… Что мы – тарелку супа ему, что ли, не нальем?

Впервые ей показалось, что легкий характер – это не всегда положительная черта. Эта легкость чем-то походила на щит, которым можно прикрыться не только от любых ударов судьбы, но и от любых справедливых притязаний.

– Вообще-то, – нерешительно применилась она, – родителям общего ребенка правильней быть женатыми…

Друг ее и тут охотно согласился:

– Пойдем киндера записывать – и сами запишемся заодно, делов-то… – сказал Саша, все это время не перестававший орудовать кистью; он наконец оторвался от холста, отстранился и стал пристально разглядывать работу, склоняя голову то влево, то вправо и надувая губы. – А то чего два раза таскаться…

Через девять месяцев, в разгар пышного, пряного и прелого, как потная доярка, подмосковного бабьего лета, Стася, четверо суток как родившая, шла по раззолоченной ранней осенью лесной дороге от автобусной остановки до их деревни с тряпичным рюкзачком за плечами и четырехдневным, то и дело принимающимся плакать сынишкой на руках. Запеленат он был во все чужое, случайно, как в добром фильме, им доставшееся. Соседка по палате, увидев неуклонно растущую панику на Стасином зареванном лице, изможденном и посеревшем после веселого кошмара удачных и быстрых родов, просто подошла и сказала: «Слушай, я не знаю, что у вас там случилось… Надеюсь, что ничего страшного, просто какая-то ошибка… Перепутал что-нибудь, потому и не приехал… Ну, в общем… У меня два комплекта ребенку на выписку оказалось: один я сама выбирала, заранее, – его и няньке сейчас