Стены Иерихона. Лабиринт - Тадеуш Бреза

— Господин староста, — крикнул он, — долго еще?

Староста стал объяснять. В распоряжении говорится, что должен быть архитектор. Не смог приехать машиной старосты. Приедет попозже. Вот-вот должен быть,

— Архитектор! — прошептал князь. — Короля Стася в могилу будет класть архитектор! Мило. Кто так решил?

Староста пробурчал, что не знает. С государственной точки зрения он считает этот вопрос неуместным. Ельский воспользовался случаем, чтобы вмешаться.

— При всякого рода переделках склепов и при эксгумациях, в интересах соблюдения истины и безопасности, необходимо присутствие врача и архитектора. Таковы требования администрации!

Медекша уставился на Ельского. Видел ли он его раньше? Ах да, в автомобиле. Правда, поглощенный беседой с Черским, он мало на что обращал внимание в пути.

— Администрации! — Князь не спеша попробовал повторить это слово с надлежащим уважением. Потом, прищурив один глаз, ввинтил взгляд в Ельского. Вроде не глуп, подумал он, но если говорит такое, что он понимает! — Ибо я полагал, — продолжал он, не спуская с Ельского глаз, — что архитектор нужен из особых соображений. Кроме него тут непременно должны быть кадет и поэт. Но к чему врач? Какое отношение имел Понятовский к медицине?

Староста нервно обернулся. Ему ведь предстояло писать отчет. А ну как взбредет Медекше в голову вылезти с речью в подземелье. Тип такой настырный, непослушный, никакой у него административной дисциплины. В любую минуту готов выкинуть какой-нибудь номер. Пусть уж лучше загодя выболтается!

Князь наверняка мнение это разделял. Мыслями, которые пришли ему в голову, он решил поделиться с Ельским.

— Послушайте, — произнес он очень громко, так как Ельский стоял далеко от него, а казалось, что Медекша преднамеренно повысил голос, — послушайте, — повторил он снова, все еще не находя формы протеста. — Мы собрались тут, чтобы некие останки захоронить втайне. Мне делается страшно. Как-никак это был король. Не допускаем ли мы случаем оскорбления величества?

Ельский возразил:

— В нашем кодексе нет статьи об оскорблении величества. Есть только об оскорблении народа.

Князь задумался.

— А если мы оскорбим короля, который был с народом!

— У нынешнего народа, без сомнения, есть более серьезные заботы, чем ломать голову над тем, где найдет вечное упокоение этот король, а того народа, который бывал с королем, уже нет.

Старик взорвался.

— Что это вы делите его надвое.

Ельский вспомнил Козица. Свести бы его с Медекшей, вот бы поговорили. Один все обрядил бы в старопольское платье, а другой повсюду бы от него стал избавляться. Выберем-ка середину.

— Народ один, — ответил он. — Только возраста разного. Тогда — ребенок, теперь — взрослый. Разве не так?

Ельский в этом не сомневался. Всякий высокопоставленный чиновник знает сегодня, что такое интересы государства. Какие уж тут сравнения с давней Речью Посполитой. Несомненная зрелость!

— Да! — добавил он еще более уверенным тоном. — Теперь народ сознательный. Знает, чего хочет. Знает, что для него хорошо. Стало быть, повзрослел.

— И относится пренебрежительно к определенным эпохам своей молодости, свято веруя, что так не согрешит! Знаете, — Медекша подошел поближе к Ельскому, заговорил тише, — я бы не решился на такое, — он показал на костел, — заставить его лежать тут. Не спесивость ли это? Не вызов судьбе? Такой уж я суеверный.

Ельский уцепился за эти нотки беспомощности в его голосе.

— Вы, князь, не бойтесь, — многозначительно успокаивал он Медекшу. — Эти проблемы наверняка решил господин президент. И по зрелом размышлении.

— А может, и нет, — упирался князь. — Просто подмахнул. Вот и все!

Черский молчал. Ему от этого ни жарко ни холодно. А вот староста кипел от негодования. Ведь это же откровенная оппозиция.

— Воля правительства выражена ясно, — горячо вмешался он. — Все дело теперь в том, чтобы ее исполнить. Государство сильно повиновением.

— А повиновение опирается на традиции, — не оборачиваясь, отмахнулся Медекша от старосты. Он знал, чему суждено быть, то и будет. Но хоть бы кто-нибудь почувствовал то же самое, что и он!

Если бы еще в этом были самовольство, бунт, сопротивление. Лишить останки ненавистного короля всех почестей! Страшный жест, в истории повторявшийся. В ее духе. Но, видите ли, тут не лев преградил теням дорогу на Вавель, а черепаха. Символ чиновной деятельности. Всех этих бумажных шестеренок!

Ельский почувствовал, что должен открыть Медекше правду.

— Станислава Августа, — сказал он, веря, что это суждение возвысит его в глазах князя, — нельзя поместить в усыпальнице на Вавеле после Пилсудского. Вот и все!

— Это было бы все, если бы вы сказали, что не только один, но и другой тоже до Вавеля не дорос, — задумчиво проговорил князь.

Ельский возмутился. Ведь он выдал секрет самого президиума Совета министров. И так к этому отнестись. Он был возмущен.

— Рядом с Понятовским Пилсудский чересчур мал. Не слишком ли у нас серьезный разговор для парадоксов?

Но Медекша не дал сбить себя.

— Я услышал их в ваших словах. Смелее-ка всмотритесь в их подлинный смысл. Испугаться, что Пилсудскому повредит соседство плохого короля. Не значит ли это — усомниться в величии маршала? Положите-ка вы Понятовского на площади Инвалидов? Что от этого потеряет Наполеон?

— И тем не менее он лежит один, — вспомнил Ельский.

— И Пилсудский должен покоиться один, — проворчал Медекша. — Вы решили, что ему надо лежать рядом с королями, так почему же теперь король не может лежать рядом с ним. Какая же, извольте, здесь логика.

Ельский защищался:

— Это не правительство выбрало ему Вавель, он сам.

Князь подумал и заключил:

— Это Выспянский[10]. Засорил себе голову Выспянским. Ведь у нас государственный ум — это либо законы, либо три великих пророка[11]. Никакой середины.

Староста вообще перестал что-либо понимать. Отломал березовую ветку. Несколько раз со свистом стеганул ею по воздуху. Ельский вдруг вспомнил, что читал статью Медекши. Цитаты Сташица[12] чередовались с остротами столичного фельетониста. Темой были исторические достопримечательности. Лейтмотив — они несут нам дыхание истории.

— Из того, что вы, князь, писали, — воскликнул он, — я заключил, что вы, кажется, за такую литературу.

Медекша живо отозвался:

— Но не за такое будущее. Его интересы расходятся с литературой. А верх всегда берет либо одно, либо другое. Берет верх и правит народом. А когда берет верх