Отчий край - Константин Федорович Седых

– Как же это случилось?

– Очень просто. На свету, в самый сон, нагрянули какие-то дружинники и всех перебили.

– Значит, никто не уцелел? – вмешался Журавлев.

– Из тех, кто оставался в то время в госпитале, спасся только один раненый. А мы вот с ним, – показал Гошка на Ганьку, – за каких-то полчаса до налета в лес ушли. Завхоз нас ягодники искать отправил. Спасся и Бянкин со своим кучером. Он вечером в бакалейки к Димову уехал.

– Да, порадовали вы нас, нечего сказать. От такой новости с ума сойти можно. – И Журавлев принялся возбужденно ходить по комнате, то ахая, то хлопая себя руками по бедрам. Потом вдруг остановился перед своим собеседником и сказал:

– Вот, брат Киргизов, на какую подлость они решились. Перебить беспомощных раненых… Какие же это мерзавцы!

– Чего же ты от них ждешь? Это же озверелое кулачье… Воевать с нами у них кишка тонка. А вот пороть, убивать, вешать – на это они способны. На устрашение действуют.

– Ну, этим народ не устрашишь, а только озлобишь. Не зальешь пожар керосином. Все обернется против них. И раз уж они пошли на это, пусть не рассчитывают на жалость с нашей стороны. На дне моря достанем, из любой щели вытащим всех, у кого руки в крови…

Гошка не вытерпел, перебил Журавлева:

– Сделать бы налет на Олочинскую да запалить ее со всех сторон.

– Почему на Олочинскую?

– Это наверняка Олочинская дружина была.

Киргизов резко повернулся к Гошке, осуждающе покачал головой. И Журавлев с какой-то горькой иронией произнес:

– Нет, брат, со всех концов не выйдет. Я бы согласился еще с того конца, где богачи живут, да они с краю не селятся. Сам знаешь. Потом ведь не установлено, что это были именно олочинцы. Это лишь твое предположение. А теперь вот что. Дисциплина у тебя хромает, товарищ красный партизан. Старшего начальника перебивать не положено. Учти это на будущее. Сегодня ты партизан, а скоро, глядишь, красноармейцем станешь… Да, кто же из вас Улыбин?

– Я, – ответил, краснея, Ганька.

– Дяди твоего в Богдати сейчас нет. Вернется не раньше чем через пару деньков. Ты отправляйся в сотню к брату. Когда вернется Василий Андреевич, пусть они сами тебя определяют, куда захотят. Может, при штабе оставят, может, в обоз пошлют.

– Я в обоз не пойду. Я воевать хочу. За отца буду мстить, за доктора Карандаева, за всех наших.

– Сколько тебе лет?

– Почти шестнадцать.

– А если без «почти», тогда сколько?

Ганька потупился и ответил:

– На полгода меньше.

– Полгода – это ничего. Насмотрелся ты такого, что наверняка на два года повзрослел. Верно я говорю?

– Не знаю. Шибко злой я на белых.

– Значит, боец из тебя выйдет. Чем злее солдат в бою, тем он лучше… Ну а вы мне все рассказали, ничего не забыли?

– Разрешите мне ответить? – попросил Гошка.

Журавлев едва заметно улыбнулся:

– Говори.

– Димов просил передать, что у него закуплено тридцать тысяч винтовочных патронов и десять ящиков гранат.

– Это хорошо. Учтем. Патроны нам позарез нужны. Еще что?

– Больше ничего.

– Тогда можете быть свободными. Идите и устраивайтесь в сотне Улыбина. А завтра вас вызовет начальник нашего Особого отдела товарищ Нагорный. Расскажете ему обо всем. Думаю, что рано или поздно, а он установит, кто эти мерзавцы-дружинники. Тогда им солоно придется… Всего хорошего, ребята.

6

Выйдя от Журавлева и спускаясь с крыльца, Ганька увидел своего старшего брата Романа. С вороным конем в поводу стоял он у раскрытых настежь ворот и разговаривал с Апрелковым. Ганька сразу узнал его. Но это был совсем другой Роман, чем в годы Ганькиного детства или два года тому назад, когда провожали его Улыбины в Красную гвардию. Тогда все в нем было такое родное, знакомое и привычное. В новой, необмятой и необношенной казачьей форме с лампасами, но без погон, он выглядел тогда совсем не по-военному, хотя и старался держать себя как бывалый, огни и воды прошедший казак. Касторовая гимнастерка сидела на нем нескладно, как пошитая наспех рабочая рубаха из дешевой дрели. Поясной ремень был слабо затянут, и пряжка его сбивалась то вправо, то влево. Неловко сидела на чубатой голове и зеленая с высокой тульей фуражка. Лихо, но неумело заломленная набекрень, она не раз сваливалась с головы, пока Роман, уже сидя на коне, пожимая руки родным и знакомым, целовался с матерью и отцом. Во время того памятного прощания с горькой и милой юностью, с прежней навеки сломанной жизнью Роман делался то преувеличенно серьезным и важным, то забывался и снова становился самим собой. Яснее всякого зеркала отражало лицо его все порывы и движения молодой души. Оно дышало удалью и молодечеством, омрачалось тоской и грустью, расплывалось в наивной простецкой улыбке, то безотчетно веселой, то застенчивой и виноватой. И каждому тогда было видно, что все невзгоды и тяготы воинской жизни еще впереди у этого доброго малого.

Теперь же перед Ганькой стоял молодцевато подтянутый, побывавший в передрягах человек. На лице его резко обозначились крепкие, продубленные солнцем скулы, туго налитые прежде щеки сильно запали. Успел он когда-то распроститься и с пышным чубом, старательно и задорно начесанным на круто изогнутую бровь. Теперешнего Романа отличала строгая, нелегко и нескоро усвоенная выправка, спокойно сдержанный и независимый вид. Необычайно шла к нему небогатая, по-суровому простая одежда. Носил он хлопчатобумажную, изрядно выгоревшую на солнце гимнастерку, защитного цвета бриджи, сапоги с брезентовыми голенищами и слегка сбитую на ухо рыжую кожаную фуражку. Все это казалось на нем удобным и ловко подогнанным. Туго затянутый ремнем, вооружен он был шашкой в избитых ножнах и револьвером в потрепанной кобуре.

Увидев Ганьку, Роман пошел ему навстречу широким упругим шагом, счастливо улыбаясь и раскинув для братских объятий руки. И когда Ганька заметил в глазах его слезы, понял, что им с Романом одинаково дороги навеки связывающие их узы братства, горькая память о прошлом, о тех, кого нет и уже никогда не будет.

Растроганно припав друг к другу, они троекратно расцеловались и заговорили, смеясь и перебивая один другого.

– А ты здорово подрос! Гляди, так скоро меня перегонишь.

– Зато ты похудел. Я тебя вдруг-то и не узнал. Раньше ты…

– Мало ли что раньше было. Было, да быльем поросло. Давно ли ты верхом на прутике ездил, сегодня партизаном стал…

– А дядя где? Ты его давно видел?

– Он где-то на Шилке. Там семеновская пехота с пароходов высадилась. Вот его и послал туда Журавлев…