Отчий край - Константин Федорович Седых

– Что это за прозвище – Тысяча? Откуда оно прилипло к ней?

– От самого Никулы. Он ее любит хвалить. Прямо, говорит, не девка у меня эта Парашка, а золотая тысяча. От этого и пошло. Сам знаешь, какие у нас зубоскалы и просмешники, – охотно и весело рассказывал Ганька, видя, что Нагорному приятно его слушать.

– Узнаю Никулу. Он и при мне любил хвастаться. То коня своего хвалил, то пистонный дробовик, из которого никогда никого не убивал.

– А теперь знакомством с тобой хвастает. Послушаешь его, так он у тебя за первого друга и советчика был. «Мой кум… Мой куманек» – только и слышишь, как разговор о тебе зайдет… Я тебя с его слов совсем другим представлял.

– Другим? – еще больше развеселился Нагорный. – Каким же это другим?

– Ростом с верстовой столб, в плечах – косая сажень и грудь колесом. По избе идешь – полы трясутся, молотом махнешь – ветер поднимается.

– Да ты меня прямо богатырем Святогором считал! – с явным удовольствием сказал Нагорный. – Вот не думал, что живет в Мунгаловском хлопец, который меня в русские богатыри произвел.

– Это потом пришло от Никулиных побасенок. А сперва, пока я глупый был, думал, что ты конокрад или разбойник.

– Вот это здорово! – расхохотался Нагорный. Глаза его увлажнились и заблестели, а лицо совсем помолодело. – Благодарю за такую откровенность… А что, похож я на конокрада?

– Не знаю. Я ни одного живого конокрада в глаза не видел.

– Что ты тогда скажешь, если я сознаюсь, что однажды в самом деле тройку чужих лошадей угнал?

Ганька растерянно уставился на Нагорного, спросил недоумевающе и огорченно:

– Зачем же это тебе понадобилось?

– Такие обстоятельства сложились. Увозил я тогда на паре лошадей троих сбежавших с каторги товарищей. Ради этого дела я и жил в Мунгаловском, а до того еще в деревне Маньковой, недалеко от Алгачинской тюрьмы. Вместе с вашим Димовым вызволяли мы из тюрем участников Читинского восстания, черноморских матросов с транспорта «Прут» и крейсера «Очаков». Это поручила нам партия. И мы головой отвечали за товарищей, которым одни из нас помогали бежать из тюрем, а другие быстро увозили их туда, где их не могла найти ни одна ищейка. В тот раз нам здорово не повезло. Погнались за нами конные надзиратели, того и гляди настигнут – и пожалуйте бриться да звенеть кандалами. Но тут подвернулся на дороге постоялый двор. Глядим: возле ворот стоит привязанная к столбу тройка великолепных купеческих лошадей. Свежая, еще не вспотевшая. Гривастый коренник снег копытами роет, пристяжные удила от нетерпения грызут, а над ними пар клубится. Вижу я, что одно наше спасение – эта лихая тройка, за которой сам черт не угонится. Бросили мы своих едва ковыляющих лошадок, кинулись к тройке, отвязали, развернулись – и ищи ветра в поле.

– Это совсем другое дело, – сказал с облегчением Ганька. – Это и не воровство вовсе…

– А что же оно, по-твоему?

Ганька стал лихорадочно и напряженно думать. Уж больно хотелось ему найти другое название поступку Нагорного, но он так ничего и не придумал. Тот, словно угадав его мысли, задорно спросил:

– Что, кишка тонка назвать по-другому? То-то вот и оно. А мне, дорогой товарищ, этот случай боком вышел, когда меня в конце концов схватили и стали судить. Судить меня должны были как политического. Но по настоянию прокурора судьи пришили к политической статье уголовную, чтобы оскорбить и унизить меня, скомпрометировать партию, по прямому заданию которой я прибыл в Нерчинский горный округ. Судьи ухватились за эту статью, сделали ее главной в обвинении и укатали меня на каторгу как уголовного преступника. А это мне дорого стоило…

Увлеченный внезапно нахлынувшими воспоминаниями, Нагорный оборвал свою речь на полуслове и быстро заходил по комнате из угла в угол, чиркая на ходу спичками, чтобы разжечь трубку, мимоходом схваченную со стола и сунутую в зубы. А Ганька, растерявшись и недоумевая, стоял и разглядывал приискательские с ремешками на передках сапоги Нагорного, полосатую холстинную дорожку на крашеном полу, хозяйскую кровать, накрытую цветным лоскутным одеялом, окованный красной медью сундук под порогом. Потом его внимание привлекли прибитые к заднему простенку оленьи рога, на которых висели шинель, папаха и револьвер Нагорного. Обожженные и грязные полы многострадальной шинели ясно свидетельствовали, что не всегда сидит Нагорный в теплых горенках и разгуливает по холстинным дорожкам.

Внезапно Нагорный остановился, виновато улыбнулся, глядя Ганьке прямо в глаза:

– Ты извини меня, казачок. Вспомнил я тут с тобой самое большое испытание в моей жизни и малость расстроился. Просидеть семь лет вместе с уголовниками, терпеть издевательства и оскорбления со всех сторон – нелегкое это дело… Ну да хватит толковать об этом. Все это прошлое. Давай лучше поговорим о настоящем… Жил я, понимаешь, в Мунгаловском и никогда не думал, что ваша семья окажется революционной. Молодцы вы с Романом, что оба пошли по стопам своего дяди. Романа я знал прежде большим драчуном и проказником, а тебя если и видел, то наверняка в зыбке, с коровьей соской в зубах. Теперь же ты, как я вижу, стал вполне подходящий хлопец. Да и про Романа не скажу ничего плохого. Воюет он лихо, не заносится, не сбивается с прямой дороги. Мы здесь недавно его и Семена Забережного, тоже моего старого знакомого, принимали в члены партии. Мне это было так приятно, словно принимали родных моих братьев.

– А в какую партию вы принимали Романа?

– Как в какую?! Одна у нас здесь партия – Коммунистическая, в нее и принимали.

– Что же это он выдумал? Взял и записался в коммунисты, когда дядя у нас большевик, – сказал с неподдельной обидой Ганька.

Нагорный снова не удержался от смеха. Он подошел к Ганьке, взъерошил ему волосы на голове и с необидным упреком сказал:

– Эх ты, казачок-землячок! Я-то думал, что ты по всем статьям молодец. А ты вон какой номер отколол. Неужели ты не знаешь, что большевик и коммунист – это одно и то же?

– Одно и то же? Как же так? Я думал, что они в двух разных партиях состоят. А потом и слово «большевик» мне больше нравится. Оно в самую точку бьет.

– Ну что мне с тобой делать! – развел руками Нагорный. – Раз никто не успел просветить тебя на этот счет, придется мне тобой заняться. Так вот слушай. Расскажу тебе в трех словах. Раньше была у нас в России одна Российская социал-демократическая рабочая партия. Потом в партии произошел раскол. Большинство ее пошло за Лениным, а меньшинство за теми, кто в пятом году был против того, чтобы народ за оружие брался, баррикады строил. Вот отсюда