Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

место Роберта своего второго сына – Джона. А пока этого не произошло, делами монастыря снова правил брат Томас, и вполне по праву, размышлял он. Правителем монастыря должен быть монах, а не назначенный королем мирянин, который не знает даже названий богослужений. Предаваясь этим мыслям и даже одобряя их, он с тоской подумал: «О, мне следует подвергнуть себя еще большему наказанию».

Он тихонько коснулся плеча девочки, и она открыла свои глаза нежно-янтарного цвета с золотыми искорками.

– Добрый вечер, ваше величество, – обратился он к Марии.

Она непроизвольно потянулась.

– Я заснула, слушая самую чудесную музыку. Это было похоже на пение ангелов.

– Пели живущие здесь монахи. Видите, вон они гуляют в монастырском дворике? – спросил он, показывая на ярко-зеленую лужайку, со всех сторон окруженную изящной аркадой.

Там действительно двигались в пересекающихся друг с другом направлениях фигуры, одетые в черное и белое. Повсюду были только три цвета – черный, белый и зеленый, создававшие изысканное сочетание движения и неподвижности. Даже камни монастырских стен были в тех же тонах: черные, белые и серые с оттенком зеленого мха.

– Они молятся Богу, – объяснил брат Томас. – Мы все собираемся в этой церкви на молебен восемь раз в день.

– Восемь раз! – воскликнула Мария.

– Да, да. Первый раз – в полночь. Это наше бдение.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем вы поднимаетесь молиться в полночь?

– Затем, что мы чувствуем себя ближе к Богу, когда все спят, а мы ожидаем рассвета.

Мария зевнула.

– Вы, должно быть, очень любите Бога, во всяком случае, больше, чем сон.

– Не всегда, но существует послушание, которое есть высшая форма любви. Просто такая форма любви иногда не столь приятна, как ее другие проявления.

Как, например, мистический союз или даже страдания, подумал он, почувствовав под грубой шерстяной одеждой рубцы от «дисциплинарных» побоев.

Послушание – невеселый, скучный вид любви, не то что чувство возлюбленных. Но Господь, видимо, предпочитает именно такой вид любви, как послушание, и это – не единственная из его странностей.

– Вы пропустите вашу главную трапезу, – обратился он к Марии. – Вы, должно быть, очень голодны. Я могу распорядиться, чтобы еду принесли прямо сюда – хлеб, суп, яйца…

– Не могу ли я есть вместе с монахами?

– Да, только не сейчас, я боюсь, что последняя трапеза была весьма скудная. Разве что положить на один зубок.

– Я хотела бы есть за одном столом с монахами.

В ее возрасте такие вещи – своего рода игра, новинка, подумал он. Монахи, «постный ужин» – все это становится одновременно и естественным явлением, и жертвой лишь с годами.

– Как вам будет угодно, – сказал он.

В тот вечер Мария заняла свое место за длинным столом в трапезной рядом с матерью и четырьмя Мариями. Она внимательно наблюдала, как монахи отламывают хлеб и едят суп, делая медленные и ритмичные движения. По сравнению с ними движения гостей, когда они подносили пищу ко рту или пили из деревянных кружек, казались резкими и неловкими.

Мария испытывала смущение за своих спутников и очень хотела есть так же, как монахи. Она посматривала на мать, которая с аппетитом жевала кусок хлеба. О чем она думала? Мария пыталась поймать ее взгляд, но королева-мать была целиком погружена в свои мысли.

«Здесь, на острове, мы в безопасности, – думала Мария де Гиз. – В этом месте англичане нас никогда не найдут. но теперь я знаю, что Шотландия в одиночку не сможет выстоять: битва в Пинки-Клаф доказала это. С Шотландией, как с действительно независимой борющейся силой, покончено. Мы должны отдаться на милость Франции».

Мысль о таком унизительном пресмыкании была очень горька. Но если она хотела сохранить Шотландию для дочери…

Она посмотрела на Марию, сидящую рядом с подругами. Девочка пристально наблюдала за монахами, едва касаясь еды. Глазами она следила за каждым их движением: как они отламывают хлеб и опускают головы над тарелками с супом.

«Для нее все это – приключение, – подумала мать. – Ночной галоп, прибытие на остров, необходимость скрываться здесь у монахов… но для меня это не игра, это крайне серьезно. Мое сегодняшнее решение определит, есть ли у моей дочери будущее, как королевы Шотландии, и есть ли будущее у самой Шотландии.

Но я решила, мы сами отдадимся Франции. Жаль, что здесь нет кардинала, он мог бы поймать меня на слове —„мы“ и „сами“. Неужели я наконец становлюсь шотландкой? Он нашел бы это любопытным. Но если я должна выбирать нашего господина между Англией и Францией, я выберу Францию, мою родину, католическую страну, близкую мне по духу во всем, что важно и значимо. Моя дочь наполовину француженка… Все будет хорошо».

Она взяла свой серебряный кубок и выпила до дна французское вино. Да, похоже, все хорошее имеет французское происхождение.

Франция… Она предалась воспоминаниям, и на ее лице появилось мечтательное выражение. Очаровательные осенние дни в семейном имении в Жуанвиле; на ветвях деревьев еще держатся пожелтевшие листья, пронизанные косыми лучами низко стоящего солнца: приятное шуршание опавших листьев, когда она наступала на них; свежий яблочный сидр, приготовленный из фруктов их сада; ранние утренние туманы, поднимающиеся в лесу во время охоты на дикого кабана…

Она считала свое решение правильным со всех точек зрения. Как странно: когда принимается абсолютно правильное решение, оно приходит так легко и беспрепятственно, преодолевая все преграды сознания; когда же решение бывало неправильным, оно пробивало себе дорогу с таким трудом, через такие тернии и преграды, что страшно изводило и раздражало.

Королева-мать внезапно почувствовала, как она отчаянно устала. «Теперь все уже позади, – думала она. – Позади. Я это сделала, я приняла решение. Осталось только известить об этом Францию. Но это уже не составит труда. Теперь я могу отдохнуть, я заслужила это».

Мать и дочь расположились в комнате настоятеля на верхнем этаже западного крыла монастыря. Брат Томас достал для королевских особ великолепные спальные принадлежности, а полы застелили коврами. Устав Ордена августинцев относительно менее строгий, и потому здесь держали такие вещи для почетных визитеров.

Глубокой ночью Мария внезапно проснулась, что было весьма необычным. Она тихо лежала, окостенев от напряжения, сдерживая дыхание, и ей казалось, что мать тоже затаила дыхание и что вся комната – это каменное, но наделенное разумом и чувствами создание, которое хоть и безмолвствует, но не спит. Она слышала, как на острове шелестели и вздыхали на ветру листья на деревьях, но в этом шелесте и вздохах не было ощущения одиночества, а скорее возникало чувство утешительного общения.

Потом она услышала какое-то шевеление, легкие шорохи, приглушенные шаги и