Тепло родных степей - Рамазан Нурисламович Шайхулов

– Ну почему же? Мы тоже можем выучиться, сейчас советская власть открыла нам дороги к знаниям.

Пока, так шутя и балагуря, подтрунивая друг над другом, ждали прихода Есжана, Забира успела рассказать восхищенным хозяевам становища об учебе в Москве, о субботниках в метро и о встрече челюскинцев. Подошедший к этому времени Есжан тоже внимательно слушал, и, когда Забира замолчала, все взоры обратились к нему. Он сначала долго тренькал, настраивая инструмент, немного помолчал, прошелся по струнам и тихо заговорил:

– Я тут прознал, что ваша юная гостья – аксойек, и потому хочу сыграть кюй, связанный с ее предками…

И Есжан сначала бережно и осторожно, затем все звонче, все быстрее заиграл так, что всех окутала и повлекла за собой волшебная мелодия. В ней слышались и бешеный галоп лошадей, безудержная скачка, свист стрел и в конце непередаваемая печаль. Сосредоточенное лицо Есжана, освещенное сбоку отблесками костра, своей красивой рельефностью, мужественными чертами, чисто азиатскими скулами и искристыми темными глазами выражало полное единение с двухструнной домброй, с бередящей душу стремительной мелодией. Казалось, что и язычки пламени костра, подчинившись музыке, начали извиваться ритмичнее и чаще сыпать искрами. Домбрист то и дело окидывал смущенную Забиру быстрыми оценивающими взглядами. Когда прозвучали последние ноты, не смевшие и шелохнуться слушатели у костра сначала помолчали и, как будто очнувшись, благодарно захлопали в ладоши.

– Здорово! А почему ты сказал, что кюй связан с предками Забиры? – спросила Макпал.

– А, Забира? Значит, так зовут гостью, будем знать… Этот кюй называется «Аксак кулан», то есть «Хромой кулан». Интересна легенда о нем. Если вам интересно, расскажу.

– Конечно, интересно! – разом загалдели восторженные слушатели.

– Тогда слушайте. Сын Чингисхана Джучи охотился на диких куланов. И так он увлекся охотой, разя меткими стрелами одного за другим, что его приближенные остались далеко позади. И тут, защищая свое стадо, смелый и сильный вожак, хромой кулан, получивший увечье в бою с волками, неожиданно развернулся и набросился на охотника. От неожиданной и дерзкой атаки Джучи слетел с коня, повредил себе шею и тут же умер. Стадо куланов, освободившееся от преследования, растоптало его тело и убежало в степные просторы. Долго искали приближенные Джучи. По обычаю, о смерти близкого нужно было известить до семидневных поминок. Никто из приближенных не мог рассказать Чингисхану о смерти сына, так как по древнему обычаю тому, кто принес плохую весть, полагалась смерть. И тогда мудрый и храбрый певец Кетбуга выстругал из березы домбру, натянул на нее струны. Упал на колени перед Чингисханом. Чувствуя, что с недоброй вестью пришел старец, спросил: «Чего ты хочешь, великий певец?»

Тут Есжан помолчал, размял затекшие ноги, оглядел слушателей, надолго остановив свой взгляд на Забире, продолжил:

– Но ничего не сказал Кетбуга. Он просто начал играть на березовой домбре печальную мелодию. В ней волшебными звуками передавалось, как юный царевич поехал на охоту, как ему повстречалось стадо пасшихся на весенних травах куланов и как он охотился на них. Все увидел и все понял Чингисхан из этой мелодии, как гнался за стадом его сын, как напал на него хромой кулан и как он слетел коня… Долго он молчал, его окружение не смело издать и звука. Наконец Чингисхан промолвил: «Ты принес мне тяжелую весть о гибели моего сына. Я все понял, слушая твою домбру. Тебе полагается смерть за черную весть, но, так как ты сам не произнес ни слова, пусть будет наказана твоя домбра. Залейте ее горло свинцом!» С тех пор, – показывая всем поднятую домбру и отверстие и медленно поворачивая ее всем, сказал Есжан, – на ней появилось это отверстие. Горячий свинец прожег струны, и уцелели лишь две, и с тех пор на домбре всего две струны, – так закончил рассказ умелый домбрист.

– Да уж, спасибо, братишка, а теперь позволь мне. – Бахыт, взяв домбру, поднастроил ее по-своему, прошелся по струнам и, прежде чем начать, заговорил:

– А я вам сначала расскажу историю кюй «Адай», ее автор – наш великий Курмангазы. Он услышал легенду о том, как триста воинов рода Адай прогнали двухтысячное войско врага, и, удивленный, вдохновленный этим подвигом казахов, Курмангазы написал этот кюй.

– Как это, разве возможно такое – триста воинов и двухтысячное войско? – засомневались слушатели.

– Вот. Так все и думали. Но казахи – народ сообразительный, и они пошли на хитрость: привязали к хвостам лошадей бараньи шкуры так, чтобы они волочились по земле, и поскакали на врага. Шкуры, волочась, подняли такую пыль, что враги подумали, что на них идет многотысячное войско, и сбежали, не приняв боя. Вот о такой находчивости наших предков этот кюй.

В юрте девичьи разговоры закончились далеко за полночь – перемыли всем косточки, вдоволь насмеялись, помечтали о сказочной любви, попугали друг друга сказками про Албасты, Жезтырнак, другую нечисть и уснули. Только Забира, уставившись в верхнее отверстие купола, образованное шаныраком, в которое заглядывало звездное небо, долго лежала, не смыкая глаз. Вокруг юрты шла тихая ночная жизнь – стрекотали кузнечики, шумно взмахивая крыльями, пролетали ночные птицы, тревожно всхрапывали во сне лошади. В ушах Забиры, и волнуя, и тревожа, все продолжала звучать домбра. Перед глазами – руки Есжана, левая, проворно пробегающая вдоль струн, и правая, быстрыми, ритмичными движениями извлекающая чудесную трель. И его внимательные, цепкие глаза.

Перед тем как, наговорившись и насмеявшись, встали, чтобы разойтись, Есжан подошел к Забире, видимо желая пригласить на прогулку, но его, ерничая и смеясь, оттеснили сестры и увлекли девушку в юрту. Впечатления всего дня слились у засыпающей Забиры в одну красивую картинку: она, ничего не боясь, несется верхом на стремительном скакуне и рядом, не держась за уздцы, откинувшись назад и играя на домбре, скачет Есжан…

К концу лета загоревшая и хорошо отдохнувшая Забира уже начала скучать по Москве, институту и по взбалмошной, но честной и искренней подруге.

Все лето они переписывались. Таня, поверхностно описав, чем занята, тут же переходила к своей переписке с Андреем – так звали ее курсанта. Подруга была целиком поглощена им, искренне полюбила парня. «Сижу, плачу, – писала она, – и некому меня утешить, нет рядом тебя, любимая моя подруга. А плачу потому, что уже неделю нет от него писем…» Забира от души радовалась этому, где-то ревновала подругу к курсанту, да и грустила, завидовала немного. Она еще не встретила своего Андрея, а душа просила любви, тосковала: где ты, мой джигит?

5

Когда новый учебный год целиком подхватил, затянул встретившихся после долгой разлуки подруг