Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Половинка – небольшой город в предгорье Среднего Урала – была составной частью Кизеловского угольного бассейна. Ее жители занимались добычей угля. Но за годы войны мужская половина Половинки заметно поредела – и вот отправили на помощь местным шахтерам группу бывших военнопленных. Угольные шахты, видимо, вполне годились для спецпроверки.

Вот, значит, так: по морю плавал Травников, в лесах валил деревья, по полям ездил на сеялке – теперь под землю спустился.

– Мы с тобой знаешь кто? – сказал он однажды вечером Савкину. – Морлоки.

– А кто это? Морские локаторы?

– Ты что, не читал «Машину времени» Уэллса? Морлоки – подземные жители из будущего, которые…

– Я «Человека-невидимку» читал у Уэллса. И кино видел. Хороший был фильм. Ну и что – морлаки?

– Морлоки, – поправил Травников. – Паукообразные, белесые… Нехорошие люди…

Он не стал углубляться в сюжет, умолчал о том, что морлоки не только жили в подземелье, вырабатывая все необходимое для жизни элоев, высшей расы, наземных жителей, но и питались ими, элоями. Да ну ее к черту – мрачную фантазию Уэллса.

Работа в лавах была, так сказать, взрывная. В угольном пласте, почти вертикальном, бурили шпуры метровой длины. В них закладывали взрывчатку, из лавы все поднимались наверх, и заряды подрывали. Через вертикальные отверстия – сбойки – раздробленный уголь сыпался в нижний штрек. Тут-то и требовалась подсобная рабочая сила. Бывшие военнопленные лопатами разгребали сыплющийся уголь, нагружали вагонетки, и электровоз по рельсам тащил их к стволу для подъема на поверхность.

Так она, значит, и шла – спецпроверка.

Дважды вызывали на допросы. Спрашивали все то же, что и в Выборгском лагере: как попал в плен и как с ними финны обращались, не вербовали ли к себе на службу. О побеге на шведскую территорию Травникова тоже спросили, но как-то вскользь. Допросы были скорее формальными, никаких новых сведений проверяльщики не получали, да и, похоже, в них не нуждались. Бесплатная рабсила на угледобыче – это да. В этом нужда была.

На втором допросе Травников спросил:

– Мы что – заключенные?

– Конечно нет, – ответил проверяльщик, капитан очень средних лет.

– Так почему вы держите нас за колючкой? Когда кончится эта проверка? Третий месяц вкалываем в шахтах!

– Скоро кончится. – Капитан был не злой, с мягким, будто бабьим, лицом. – Поимейте терпение, Травников.

Он-то, Валентин, терпение имел. Но не безграничное. Где-то кончалась сильная привычка к военной дисциплине и начиналось – что? Отчаяние от проклятой спецпроверки? Тяжелое размышление об изломанной жизни… о несправедливом ходе судьбы?..

Савкин-то, в отличие от Травникова, с дисциплиной был не в ладу. Он замыслил бегство из лагеря, звал и Травникова, изложил план побега: поездами, зайцами в товарных вагонах, добраться до Питера, а там – ну, ясное дело, там папа-полковник поможет отмыться от спецдерьма этого. Валентин отговаривал Савкина от безрассудного поступка:

– Из-под земли, из лавы не убежишь. Из лагеря тоже – быстро сцапают тебя, хромоногого, и тогда пощады не будет.

– Ну и вкалывай в лаве, раз боишься, – мрачно возражал Савкин. – А я все равно убегу. Под Новый год уйду, когда вохра перепьется вусмерть.

– Владлен, заткнись. Вохра от водки не помрет, а озвереет. Слушай. Я разговорился с одним бурильщиком. Он, Тюрин, мужик правильный, до войны на флоте служил. К нам относится с сочувствием.

– Ну и что?

– Он бумагу принесет, целую тетрадку, и будет наши письма отправлять.

– Мне писать некому. Отец на фронте, а мама в сороковом умерла. Полевую почту отца не помню, да и, наверно, поменялся ее номер. За столько лет, что я в плену…

– Надо писать, Владик. Есть же в Ленинграде родственники? Всем пиши, кто знает отца.

Сам-то он, Травников, опять написал письмо в Кронштадт, в штаб бригады подплава. Верил: если оно дойдет, то командование примет меры, чтобы вытащить его, справного офицера, из этой, япона мать, сволочной спецпроверки. Очень хотелось ему еще одно письмо в Кронштадт отправить, но – сдерживал порыв. Не мог он объявиться… не мог предстать перед Машей в таком жалком положении – униженным, бесправным, вопиющим из-за колючей проволоки… Ну невозможно такое возвращение из небытия…

А матери и сестрам в Москву – письмо написал. Коротко – обо всем, что с ним случилось, начиная с октябрьской ночи сорок второго года, когда взрыв сбросил его с мостика тонущего корабля. Без подробностей – о двухлетнем плене. О странном повороте судьбы, приведшей его в родные места, где прошло детство, близ Губахи. «Тут, – писал он, – в Половинке прохожу проверку, работаю в шахте». Обратный адрес на конверте Травников указал, конечно, не лагерный, а домашний бурильщика Тюрина. В такой конверт, полагал он, военная цензура не сунет нос.

С Тюриным, Сергеем Сергеичем, ему здорово повезло. Дело в том, что начальство шахты разглядело в Травникове человека с образованием, знающего электричество, и предложило ему должность горного электрослесаря. Теперь он не лопатой махал, нагружая углем вагонетку, а обеспечивал нормальную работу электродрелей, которыми бурильщики – кадровые здешние шахтеры – бурили шпуры для закладки взрывчатки. Однажды он в верхнем штреке замешкался с подводкой и подключением кабеля к очередной электродрели, и бурильщик, ожидавший внизу спуска баранá (так их, дрели тяжелые, называли), обложил его таким многофигурным матом, какой Травникову доводилось слышать только у старослужащих боцманов. Позже он разговорился с этим бурильщиком, Тюриным, и спросил, не служил ли тот на флоте.

– Как же не служил! – выкрикнул Тюрин, краснолицый мужичок с растрепанными черными усами. – Как не служил, когда у меня вся жопа в ракушках!

Он оказался бывшим катерником, плавал на малых охотниках за подводными лодками (на «мошках») – правда, не боцманом, а мотористом – и отплавал срок службы как раз перед началом зимней войны с Финляндией.

– Я им говорю: «Нате ваши ленты, отдайте мои документы!» – прокричал Тюрин. Он тихо говорить не умел и каждую фразу завершал матерной концовкой (впрочем, такой способ общения главенствовал на шахте). – А они говорят: «Не дадим! Потому как война! Демобилизация задерживается, мать ее…» Ну и что? Всю финскую простояли в Кронштадте. Потому как во льдах «мошки» ходить не могут. Они ж деревянные, тра-та-та-та! Потом отпустили, я домой поехал. А как началась Отечественная, я в военкомат, так его растак. «Берите, – говорю, – меня на войну, на Балтийский, обратно, флот». А они: «Нет, уголь будешь рубать, вот тебе бронь, так ее мать!» А ты, значит, подводник? Брам-бам-бам!

Подводника Травникова Сергей Сергеич о-очень зауважал.

– Все, что хошь, для тебя сделаю, – прокричал он сквозь гул работающих в лаве электродрелей. – Письма? Давай пиши хоть Калинину, я отправлю. Обратный адрес? Да я свой поставлю, тра-та-та. Не боись, моряк!

Письма ушли.

А зима раскручивалась суровая, в январе морозы ударили под тридцать градусов. Небо над