Звезды над Самаркандом. Молниеносный Баязет. Белый конь - Сергей Петрович Бородин

Даль влекла к себе через гладь степи в ту еще неизведанную сторону, куда собрался вести свое несметное воинство Тимур.

Многие годы, всю жизнь – всю жизнь, вплоть до этих, нынешних своих семидесяти двух лет – готовился Тимур к походу в ту сторону, куда нынче наконец собрался.

На тысячи верст позади от этого степного Отрара, от Ташкента до самого Индийского океана, и в другую сторону – до лазоревого Средиземного моря, а к северу – по всей Волге-реке до татарского Сарая, все было пройдено, покорено, успокоено, чтобы больше не оставалось за спиной ни врагов, ни опасностей, никакой скверны. Чтобы, за дом не опасаясь, можно было идти и идти вперед, все дальше и дальше на восток, через всю разбойную монгольскую степь, через все их выпасы и выгоны, до городов Китая, того самого Чина, где без толку высятся фарфоровые башни и храмы под золотыми крышами, храня покой идолов, отлитых из золота и разукрашенных драгоценными каменьями. Хотя еще не осели по своим местам, не расползлись по сундукам индийские добычи, хотя еще не обвыкли, не принялись за работу умельцы и всякие искусники, согнанные в Самарканд с западных дорог – из Армении, из Арабии, из Анатолии, – несметное полчище завоевателей уже двинулось, покинув Самарканд, сюда, к северу, чтобы, отстоявшись в Отраре, на краю степей, скопившись воедино во всем своем множестве, двинуться далее, свернув к востоку.

По всем станам, расставленным повсюду вокруг, между воинами, разнежившимися под погожим небом, бродили созванные совсюду певцы, подыгрывая себе двухструнными жалобными звонами, и пели о великих городах в стране Чин, где, глядясь в прозрачную воду рек, высятся, высятся фарфоровые храмы, обремененные столь великими сокровищами, что в ряду их былые базары Индии и вся индийская добыча ни в какой счет не идет. Хороша была Индия, да все то было лишь голь и нищета, если сравнить ее с непочатым Чином.

Певцы пели, что не только город Бейпин встроен в глубь земли на семь рядов и еще на семь рядов возвышен над землей, но и прочие города там забиты золотом, золотом, драгоценной яшмой, зелеными алмазами, светящимися среди ночи, как волчьи глаза. И кроме нет нигде таких горящих зеленых алмазов, как только в стране Чин, на сухощавых его красавицах, чья кожа золотиста, а карие глаза подернуты серебряным переливом.

«А глаза у них, как соболя,

За серебряными прутьями мечутся…»

И нет у народа из страны Чин ни отваги, ни хватки для битв, для обороны, ни мужества для отпора нашествию. Все у них лежит наруже – приходи и бери, только запасись мешками, чтоб было куда складывать добычу, да арканами – связывать пленных.

Так пели певцы, и, внимая им, под звон струн воинства Тимура стреноживали коней, острили клинки, отковывали наконечники копий, дожидаясь последних соратников, прибывавших к стану, чтоб по первому знаку всем заодно двинуться на страну Чин.

К синим небесам вздымались столбы дыма из-под котлов. Над каждым десятком тысяч высоко стояли бунчуки темников, а всего собралось тут наготове более двухсот тысяч воинов, прошедших по всей вселенной, по зеленым садам Ирана, через позлащенные зноем города Индии, через обильные базары Арабии, под сенью ласковых ветров Турции, по берегам теплых морей.

Тимур устал. Он слышал все голоса и звоны стана – звоны кузнецов, отковывавших клинки, и струн под пальцами певцов, ржанье лошадей, вскрики верблюдов, а то и трубные ревы индийских слонов, влекомых в этот поход.

Тимур устал, и хорошо бы было нынче лежать в самаркандском саду, запрокинувшись навзничь на широкой деревянной кровати, и смотреть, как в теплой февральской синеве неба замерли серебристо-лиловые, какими бывают только в предчувствии весны, еще голые, но уже набухающие теплым соком, ветки яблонь.

Он устал уже давно, но можно ли было отдыхать, когда двести тысяч глоток, славя повелителя на разные лады и на разных языках, каждый день ждут жратвы и добычи.

Как остановиться, когда каждый день надо рушить новые и новые припасы, когда никто из них и не думает, что припасы могут иссякнуть. Да и сохрани Аллах, чтоб не подумал никто, что может что-либо иссякнуть в державе Тимура. Ни сомнений, ни раздумий – только вера в того, кто ведет их от победы к победе, от добычи к добыче, от пира к пиру.

Год от года, от похода к походу многочисленнее становилось воинство Тимура, будто и впрямь сбывалось то, что пелось о нем: из разрубленных воинов вставало двое воинов, из одной его споткнувшейся лошади – четыре оседланных скакуна.

Год от года, от похода к походу легче ходилось в битвы, ибо страх сковывал любого врага при мысли, что сам Тимур надвигается впереди войска. Легче доставались победы, когда враг, глянув перед собой, не видел земли под надвигающейся на него конницей.

Но эта великая сила, как нашествие саранчи, ползла по вселенной, сжирая все, где она проходила, и всюду впереди должна была ждать их новая жратва, а предстоящая страна тешить их несметными добычами.

Нигде нельзя было задержаться надолго, и немыслимо было бы всю эту силу когда-нибудь надолго остановить, ибо каждый день, каждый час ей нужны были немыслимые припасы еды, кожи для обуви, шерсти для одежи, железа для оружия, войлоков для юрт, воды для питья – ведь за день они выпивали чистую речку, а большие реки мелели, если это воинство останавливалось на берегу. А плодородные поля и сады к утру становились пустынней, если с вечера коней пускали отдыхать и пастись на этой земле.

И никакими обозами немыслимо было подвезти все, в чем нуждались эти двести тысяч воинов, и триста тысяч коней, и сто тысяч людей и оружейников, всяких дел ремесленников, купцов, слуг, рабынь, пленников – всего того люда, без которого войско не может обойтись. Обоз не мог доставить всего, что им потребно: всякие припасы должны ждать их впереди, во вражеских городах, в землях, которым Тимур нес разорение.

Он стоял на плоской крыше невысокого дома, сложенного на высоком кургане, откуда далеко были видны все эти юрты, шатры, палатки – весь стан до самого края степи, а паче всего – по берегу Сырдарьи, широкой, серебристо-серой, неприветливо проползавшей мимо воинства за бурыми зарослями камыша, всюду топорщившегося желтыми, как лисьи хвосты, метелками.

Но камыш без удержу рубили на топливо, и всюду к небу тянулись дымы, заволакивая небесную синь там, куда по ветру они сплывали, как черная, недобрая туча.

Он стоял на плоской крыше, подставив спину солнцу, начинавшему уже по-весеннему пригревать даже через толщу