Мария, королева Франции - Виктория Холт

Это был первый удар для Генриха, первое предостережение, что не всему, чего он так страстно желал, суждено было сбыться. Он погрузился в глубочайшую меланхолию; так закончился целый период его жизни. Почти все первые два года своего правления он провел в маскарадах, рыцарских турнирах и пирах, но смерть сына изменила его; он уже никогда не будет прежним беззаботным юношей.

Ему захотелось посвятить себя делам более серьезным. Его тесть, Фердинанд Арагонский, убедил его примкнуть к союзу с ним, папой Юлием II и венецианцами против Франции; и поскольку Генрих видел в войне лишь огромный и красочный рыцарский турнир, в котором благодаря своей молодости, богатству и силе он был просто обречен на успех, он с готовностью последовал совету тестя и пообещал отправить войска во Францию.

Теперь мысли Генриха были заняты войной; он постоянно совещался со своими государственными мужами и полководцами и, планируя кампанию, мечтал о себе как о всепобеждающем герое, который однажды вернет английской короне Францию.

Он был нетерпелив, ибо не мог без промедления собрать армию и ринуться в бой; он думал, что войну можно организовать так же быстро, как рыцарский турнир. Его министрам с трудом удалось убедить его, что это не так, и постепенно он начал понимать их правоту.

Двор пребывал в Гринвиче, и король был всецело поглощен мыслями о завоеваниях. Однажды, когда он прогуливался по саду с несколькими придворными, Мария увидела его и подошла.

Она знаком велела придворным оставить их, и, поскольку Генрих всегда был снисходительнее к сестре, чем к кому-либо другому, он не отменил ее приказа, а позволил Марии взять его под руку.

— Ох, Генрих, — сказала она, — до чего же скучны все эти разговоры о войне! При дворе стало совсем не так весело, как прежде.

— Дела государственные, милая, — ответил он со снисходительной улыбкой. — Тебе ли не знать, что они — часть жизни короля.

— Но зачем идти на войну, когда можно оставаться здесь и так приятно проводить время?

— Ты, дочь короля и сестра короля, должна это понимать. Я не успокоюсь, пока не буду коронован в Реймсе.

— Ты так ненавидишь французов?

— Разумеется, я ненавижу наших врагов. И теперь у меня есть добрые друзья в Европе. Сообща мы сокрушим французов. Вот увидишь, сестра.

— Генрих, есть одно дело, которое причиняет мне великую скорбь. Ты мог бы унять мою боль, если бы захотел.

— Скорбь! Что такое? Я полагал, что жизнь к тебе весьма благосклонна.

— Я не хочу покидать тебя, Генрих, никогда.

— Ох, полно, дорогая сестра, это детские разговоры.

— Это не детские разговоры. Это речи женщины, ибо я теперь женщина, Генрих.

— Что? Неужели ты так стара?

— Генрих, если ты меня любишь, перестань обращаться со мной как с ребенком. Мне шестнадцать лет, и я умоляю тебя не отсылать меня к этому отвратительному Карлу.

— Что такое?

— Ты прекрасно знаешь. Против моей воли меня с ним обручили. Я прошу тебя расторгнуть этот союз.

— Сестра, ты говоришь глупости. Как я могу расторгнуть этот союз? Император Максимилиан — добрый друг Англии. Уверяю тебя, он им не останется, если я скажу ему: «Браку между вашим внуком и моей сестрой не бывать… потому что ей вдруг разонравился этот мальчик».

— Генрих, это моя жизнь. Меня хотят отослать из дома… в чужую страну… выдать замуж за этого мальчика, который похож на идиота… и мы знаем, что его мать безумна. Значит, и он тоже. Я не поеду.

— Послушай, сестренка. Мы, люди королевской крови, не можем выбирать себе жен и мужей. Мы должны всегда помнить о своем долге перед государством. Нам надлежит быть храбрыми и терпеливыми, и со временем мы привыкаем любить тех, кого для нас выбрали, ибо знаем, что это наш долг.

— Ты женился на ком хотел.

— Кэт — дочь короля и королевы. Не будь она ею, я не смог бы на ней жениться… как бы сильно я этого ни желал. Да и не стал бы, потому что я всегда знал, что первый долг принцев — думать о выгоде для государства.

— Генрих, должно же что-то случиться. Я не могу ехать к этому мальчишке. Он ведь всего лишь мальчишка… и слава богу, иначе меня бы уже давно жестоко отослали из дома, вдали от всего, что я люблю. Ему сейчас лет двенадцать. Когда ему исполнится четырнадцать, они скажут, что он достаточно взрослый, чтобы иметь жену, и тогда… тогда… если ты меня не спасешь…

— До этого еще два года, сестра. Выбрось это из головы. Через два года ты будешь понимать больше, чем сейчас. Ты смиришься с нашей судьбой. Поверь мне, за два года может многое случиться. Вспомни, я ведь одно время отказался от Кэт… а потом, став королем, женился на ней.

Мария топнула ногой.

— Генрих, перестань обращаться со мной как с ребенком!

Он улыбнулся ей так же снисходительно, как и всегда, но в голосе его прозвучала резкая нотка.

— Помни, с кем говоришь, сестра.

— Генрих, — пылко сказала она, — я ведь просто никогда не хочу покидать Англию. Позволь мне выйти замуж в Англии. Гринвич… Ричмонд… эта река… этот король… вот кого я люблю.

Он похлопал ее по руке.

— Сдается мне, — сказал он, — что я с тобой слишком мягок, сестра. Все из-за великой любви, что я к тебе питаю. Я хочу, чтобы ты уехала, не больше твоего. Но я не могу удержать тебя, как не мог удержать Маргариту.

— Тебе было все равно, что Маргарита уехала.

— Я не хотел, чтобы она ехала в Шотландию. Я не люблю шотландцев.

— А этих фламандцев, этих испанцев ты любишь?

— Моя жена испанка, сестра, не забывай. Ох, полно, улыбнись. Не горюй о завтрашнем дне, когда сегодня столько всего может тебя порадовать. Вот что я тебе скажу. Мы устроим маскарад, чтобы скоротать время. Ты поможешь мне его придумать, а? И он будет в твою честь. Ну как? — Он обернулся и позвал: — Брэндон! Комптон!

И в тот миг, когда они подошли, Генрих заметил, какой взгляд Мария бросила на Чарльза Брэндона. Она была слишком юна, чтобы скрывать свои чувства,