Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

Тут и там слышался их дремотный пересвист. Ворковала вода в реке. Лязгала сбруей привязанная неподалеку лошадь. С прохладой, с запахом земли и трав смешивался запах лошадей и дыма костров… Почудилась длинная дорога. Да нет – это дедушка в позлащенном халате и без головы… лег поперек потока, а поток течет… течет…

Сухой и длинный, всех выше ростом, Тимур хромал, высоко вскидываясь, словно среди пеших спутников скакал, подпрыгивая в невидимом седле.

Он пошел напрямик сквозь темноту; ему светили факелами, но он не смотрел под ноги, видя перед собой лишь пламя костра, где уже заметили его приближенье и замерли.

Пленник лежал с закрученными назад руками. Временами он раскрывал рот и, глубоко вздохнув, снова плотно сжимал тонкие губы. Большие темные глаза, казавшиеся заплаканными из-за воспаленных век, строго поглядывали то на одного, то на другого из явившихся с Тимуром. Сам Тимур не привлек внимания пленника, может быть, потому, что очень уж бедно выглядел Тимур рядом с приближенными, блиставшими в свете костра то белой, изукрашенной золотом рукояткой кинжала, то дамасской саблей, то позолоченным панцирем. На Тимуре никакого оружия не было – только нагайка свисала с левой руки.

К Тимуру от костра вышел внук, Султан-Хусейн; это его воины несли караул на дневном походе, они и захватили пленника; поэтому, считая пленника своей добычей, Султан-Хусейн сам ждал Тимура, чтобы щегольнуть перед дедом своей исполнительностью, своей добычей, своей удачей.

Небольшой ростом, верткий, он глядел дерзкими, красными и словно крутящимися быстрыми глазами то в бороду деда, то на его сподвижников; стоял, опустив одно плечо, как бы наготове принять чей-то удар, ударить ли кого-то.

– Что он говорит? – спросил Тимур о пленнике.

– Всячески спрашивали – молчит! – ответил Султан-Хусейн и брезгливо сплюнул.

– А может, плохо спрашивали?

Султан-Хусейн передернул плечами от обиды и от досады:

– Едва ли плохо. Только ломать не стали, ждали вас.

Пленник молчал, пока его везли, перевьючивая с уставших лошадей на свежих, пока спрашивали здесь. Он молчал, лишь время от времени широко раскрывая рот, словно выкинутая на песок рыба, чтобы, как глоток свежей воды, глотнуть воздуха. И снова отводил глаза от вопрошавших и сжимал рот, как бы ни спрашивали, как бы ни понуждали, как бы ни мучили.

– Поставьте-ка его, я сам спрошу.

Пленника поставили. Ему было трудно держаться на ногах, и воин, пленивший его, поддержал его под локоть.

Спокойно и как бы увещевая, Тимур спросил:

– Язык, что ль, отнялся?

Пленник теперь, когда его поставили, повел вокруг глазами и впервые сказал:

– Ночь уже.

Это были его первые слова за весь этот день.

– Вот и скажи – кто дым пускал?

– Люди.

– Какие такие?

– Своей земли хозяева.

«Почему он прежде молчал, а вдруг заговорил?» – подумал Тимур.

Султан-Хусейн побледнел от досады, что, промолчав при всех прежних расспросах, этот негодяй отвечает деду. Теперь дед подумает, что прежде не сумели допросить!

– А сколько у тебя своей земли?

– У меня своей нет.

– А говоришь «хозяева»!

– Здешние люди здешней земли хозяева.

– А, ты вон о чем! Кызылбаш?

– Нет, адыгей. Адыгей.

– И как тебя звать?

– Хатута.

– А заодно с тобой тож адыгей?

– Здешние люди.

– Кызылбаши?

– Азербайджанцы.

«Почему он начал говорить?..» – напряженно думал Тимур, рассеянно спрашивая Хатуту:

– Азербайджанцы? А чего ж ты с ними спутался?

– Мы заодно.

– Кто это?

– Здешние люди.

Тимуру не понравился столь прямой, почти вызывающий ответ. Повелитель с трудом сумел сдержать себя от гнева и по-прежнему спокойно, как бы попрекая, кивнул:

– Вон оно что! Свою землю берегут от меня.

И вдруг подумал:

«А ведь и Шахрух тоже! Так же вот – землю, которую я ему дал, от меня прячет, от меня бережет. Затем и письмо послал, прикинуться послушным, мне глаза отвести. А с его согласия, в согласии с ним, его змея своих прихвостней на место моих людей повсюду натыкала. По всей той земле, что я ему поручил блюсти, они со своей царевной своих слуг заместо моих ставят! Вот оно что! И сей сынок от меня отпасть хочет. Не как Мираншах – не дуром, а потихоньку, неприметно, с наипочтительнейшими поклонами обособиться от меня; затем и пишет так: я, мол, ведать не ведаю, что повелитель в походе; отцовых дел не касаюсь, куда посажен, там тихо сижу, до остального мне дела нет! Вот оно что! Ну что ж…»

– Выходит, я землю беру, а хозяева у нее остаются прежние… Какие хозяева!

Пленник не понял этих слов, но не переспрашивать же этого старика, в словах которого не было ни гнева, ни пренебрежения.

В Тимуре закипал гнев на сына, на Шахруха, и этот хилый, полуживой пленник уже меньше занимал Тимура. Расспросить его надо было, но окружающих удивляла и снисходительность к пленнику, и рассеянность Тимура.

– У меня своей земли тут нет! – повторил Хатута.

– Чужую, значит, пахал?

– Не пахал. Я сперва овец пас, а тем летом рыбу ловил. Рыбу ловили на базар, до самого нашествия ловили.

– Где?

– Неподалеку тут, под Ганджой. На Куре.

– Осетров?

– Лавливали.

– Разве адыгеи рыбу ловят?

– Когда баранов нет, а есть надо.

«Почему он разговорился?» – не мог понять Тимур, дивясь, с какой охотой и как доверчиво отвечает этот измолчавшийся мальчик.

– Сколько вас там, хозяев?

– Откуда мне знать?

– Берегись. Тебя заставят вспомнить.

– Если бы ты был самим великим падишахом, как заставишь? Как я скажу, когда не знаю?

– А кто был другой с тобой?

– Рыбак.

– Еще кто с вами?

– Все люди своей земли.

– А с этим… С этим рыбаком кто был еще?

– Нас двое с ним. Нас у него восемь человек рыбачило, а когда он собрался в горы, одного меня взял.

– Тебе одному доверял?

– Да нет – я был пастухом, легче хожу по горам.

– А что он говорил, когда тебя звал?

– Говорил: надо старое сено сжечь. Чтоб мышиные гнезда не расплодились. Мы зажгли, он говорит: «А теперь бежим, они нас загрызут за эти гнезда».

– Почему ты молчал, когда тебя спрашивали?

– Лень было говорить. Спать хотелось. Мы всю ночь на эту гору лезли.

– Врешь! Небось целую ночь просидели на горе, поджидали, на дорогу поглядывали. А?

– Я не говорил, что мы прошлой ночью туда лезли. В другую ночь лезли. А прошлую ночь сидели в шалаше, на дорогу глядели. Это верно, глядели в долину. Сверху далеко видно. Да больно уж холодно там ночью. Разве заснешь? А потом меня везли, днем не давали поспать. Вот я и молчал.

– Врешь! Не потому молчал.

– А что мне отвечать? Они тоже спрашивали, сколько нас. А что попусту отвечать, когда они сами видели: нас было двое.

– А на других горах?

– Я тех не видел. Те далеко