Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Облака набежали на солнце, бросая фиолетовую тень на уже наполовину засыпанную бабушкину могилу. Иду пронзила мысль: «Меня ждала та же участь… та же покорность».

Могильщики стали расходиться.

— Пойдемте! — сказал отец.

— Что дать певчим? — спросила его мать.

— Вина, — ответил отец.

Ида шла к выходу вместе с Эди.

— Отец мог бы избавить себя от подобного расхода.

Она посмотрела ему прямо в лицо.

«Когда я впервые увидела тебя, твое лицо излучало одно лишь сияние». Она встретила его у реки. Было чудесное утро, его лицо расплывалось в улыбке. Он оставил приятеля и пошел за ней… Теперь лицо его обрюзгло, губы слегка тряслись, над бровями повисли капельки пота.

Он хотел взять ее под руку, но она увернулась.

— Как ты думаешь, — спросил он, — что, если одолжить у тети Аги денег на магазин?

— Нет. Не будет у нас магазина…

Усмехнувшись ему в лицо, она обогнала его. Ей показалось, что она ступила на трудный, но спасительный путь.

Перевод со словенского Т. Жаровой.

Бено Зупанчич

ВЕЧЕРИНКА

Представьте себе меня, субботним утром прислонившегося к грязным перилам и тупо смотрящего вниз, на лестницу. Накануне вечером, после ужина, мне стало так плохо, что я едва добрался из столовой до дому (300 калорий в день все-таки маловато), ночью у меня дергало отрезанную руку, и вообще я уже давно сплю отвратительно. В конце концов они могли бы выдать мне ключ, чтобы я не торчал тут каждое утро, прислонясь к этим перилам, которые дворник не мыл, наверное, с самого освобождения. А пока я ждал, глядя вниз, на Юрия, плотного краснолицего мужчину, с довольным видом потиравшего руки и все повторявшего мадам Эльзе, с которой он вместе поднимался по лестнице: «Чистое, как слеза, доложу я вам. Это вам не красное».

Мадам Эльза — все ее зовут «мадам», потому что она носит позолоченное пенсне с такой же ручкой (или без ручки), — снисходительно усмехалась. Мне хорошо знакома эта снисходительная улыбка женщин, которые, так сказать, махнули рукой на свою жизнь, но все-таки не вполне еще от нее отказались.

— Но какой же туман, а? Опять меня будет ломать, боже милостивый! — громко вздохнула она, подняв глаза на запыхавшегося Юрия.

На улице действительно был туман. Мерзкий люблянский туман, который проникает всюду, принося с собой и сажу с железной дороги, и дым из фабричных труб, — от него у порядочного человека спирает дыхание и возникают пессимистические мысли о ревматизме. Всем было известно, что мадам Эльза в равной степени боится тумана, ревматизма, холода и старости. Смерти она не боялась просто потому, что не смела о ней и подумать.

— Да, да, — хихикнул Юрий, — вечером попробуем.

— Конечно, — подхватила Эльза, — попробуем. — И добавила со вздохом: — И все опять напьются так, что просто курам на смех!

— Уж конечно, напьются, — подтвердил Юрий. — Во всяком случае, курьер наверняка. Это — капитан дальнего плавания. Уж если он начинает пить, то пьет три дня подряд.

— В прошлый раз у меня пропала туфля, — горько пожаловалась Эльза. — И я ее больше не видела.

— Теперь будете лучше присматривать за туфлями, — засмеялся Юрий. — И никаких романов. Потом, тогда ведь было лето. Вы могли выйти в сад босиком, не боясь ревматизма.

И откуда только у нее ревматизм, подумал я, и у меня тоже заломило поясницу. А Юрий — бессовестный. Нет чтобы понять человека, сам ведь уже не мальчик. Лишь бы ему было хорошо. Остальное его не касается. Если он и высказывается, то почти всегда по поводу денег — государственных или профсоюзных. Если же он говорит что-либо о революции, то только потому, что был в свое время ярым клерикалом и не любит, когда ему напоминают о прошлом. Я-то его знаю! Уж он ни за что не напьется при всех. Жизнь научила его держать язык за зубами, и он, как улитка, всегда вовремя прячет рога. Пусть себе бабы треплются, потому их никто и не принимает всерьез!

Наконец они дошли до двери, и я пробурчал с неприятным чувством человека, вынужденного соблюдать приличия:

— Доброе утро.

Мадам Эльза сняла поношенный меховой тулупчик и расчесала свои редкие рыжеватые волосы перед оконным стеклом. Потом уселась за стол и начала отпирать ящики. Она делала это каждое утро, и я уже знал наверняка, какой из них она откроет первым и какой — последним. На этот раз мне показалось, что она их открывает не так, как обычно. Ей, должно быть, не по себе от шуточек Юрия, подумал я. На улице туман, теперь он сгустился еще больше. Даже мерцающая красная вывеска «Золотое солнце» на той стороне еле виднелась. Наверное, забыли погасить, или автомат испортился. Не спеша, друг за другом, позванивая, идут трамваи. На повороте они издают отчаянный скрип, проникающий в мозг, и я невольно подумал, что долго не выдержу. Я уже сыт по горло этим скрипом. Хватит с меня туманов и скуки, вкуса вчерашнего картофеля в столовой, хватит с меня аспирина, который мне выписывает врач, разбавленного вина в буфетах и вообще… Не затем же в конце концов я родился, чтобы именно здесь (в отделе цемента) заплесневеть или сгнить, как семя в болотистой почве. Вот и Эльза делает гримаску, сморкается в платочек, моргает красноватыми веками, роется в сумочке из свиной кожи в поисках пенсне и, наверное, думает: какая радость может быть у человека в таком возрасте? Праздник? Эх, праздник был и давно прошел. А теперь с ней рядом один только кот, да и то пока не околеет от старости. И Юрий, этот остряк-самоучка, ей тоже действует на нервы своим приторным: «Алло, алло, дорогуша, забегай, трахнем, а?» Вот-вот заплачет, подумал я. Я бы тоже заплакал, будь я бабой. А так… я махнул рукой, точно прогоняя назойливую муху. Затем я увидел, как Эльза достала из среднего ящика пачку бумаг, нацепила пенсне и, очевидно, забыла о ревматизме и обо всем на свете.

Юрий злился:

— Люция как всегда опаздывает. Надо ее подтянуть, растрепу!

Ничего он ей не скажет, Люции, подумал я. Я уже основательно изучил характеры наших сотрудников. Он никому никогда не делает замечаний. Разве что случайно сорвется какая-нибудь колкость.

Люция пришла около половины восьмого. Запыхавшись, бросила «доброе утро» и что-то насчет трамвая. Потом села к столику с пишущей машинкой, слегка провела помадой по пухлым губам и сняла паутинку с