Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

ресницы. И принялась стучать. Она сидела за столиком, прямая, молодая, красивая — как раз тот возраст, когда женщина чувствует себя центром мироздания, — уверенная, что молодость и красота сами по себе заслуживают безусловного уважения. Собираясь встать, чтобы включить электрическую печку, она зацепила чулок за шершавый угол стола. Люция закусила губу, чтобы не выругаться, оглянулась и заметила, что мы с Юрием смотрим на нее. Лизнув палец и смочив петлю, она вздохнула:

— Вот не везет! Вечно за что-нибудь зацеплюсь.

— Благодари бога! — захихикал Юрий.

Она молча покосилась на него. А я все смотрел на нее, прямо в лицо, порозовевшее оттого, что она нагнулась, потом на ее вытянутую ногу. Наконец спокойно, будто ничего не случилось, опустил глаза и начал громко шуршать утренней газетой.

Ох уж эта Люция!

Ее, наверное, рассердил мой взгляд. Она вздохнула. Конечно, думает: «Ну и болван же этот курьер!» Когда мне не надо никуда идти, я читаю газеты, наклеиваю марки на конверты или ставлю штамп на документы. Сижу тихо, шуршу газетами и время от времени бросаю на нее не понятные ей взгляды. Она, собственно, не знает, восхищаюсь я ею или презираю. Если бы я любил поболтать, как другие, она бы спокойнее относилась (раз уж нельзя от меня избавиться) к моей молчаливой, но явно неприятной ей особе. Ей все кажется, что из моих глаз смотрит память о боях, о пролитой крови, о смерти. А ей нет дела до этого. Уже одно то, что у меня нет руки, вызывает у нее бесполезную жалость. Мне ведь не скажешь так просто: «Принеси-ка то-то или то-то». Приходится считаться с тем, что я инвалид. Когда в учреждениях проходило последнее сокращение штатов, она надеялась, что меня, быть может, заменят здоровым человеком, пока не услышала, как начальник со вздохом сказал: «Инвалид есть инвалид», — из чего она поняла, что я остаюсь.

Зазвенел телефон.

Люция не спеша поднялась, оперлась локтями о стол и взяла трубку. В вырезе платья я увидел ее полную грудь. Это звонил счетовод Пезир из сто четырнадцатой комнаты.

— Приходи, приходи, — кричал он в трубку. — Ах ты, вертихвостка! Ну, погоди! Будет играть «Веселая компания», увидишь тогда, что начнется!

Люция вернулась к своему столику и принялась быстро печатать, потом неожиданно повернулась ко мне:

— Сегодня вечер, курьер. Ты придешь?

— Что? — растерянно отозвался я, уйдя в свои мысли.

— Вечер сегодня, — повторила она. — Тебя это не радует?

Я криво усмехнулся.

— А ты будешь со мной танцевать?

— А почему бы и нет?

— А вино хорошее будет?

Люция повернулась ко мне всем телом.

— Зачем ты так много пьешь? Ведь это вредно.

— Вот еще. Мне на пользу.

— Ну, ты и в самом деле чудак человек!

— Что?

— Ты странный человек, — повторила она.

— А ты-то откуда знаешь, какой я человек? — Я вдруг вскочил. Кровь бросилась мне в лицо. Я наклонился вперед, опираясь рукой о стол.

— Ну, хочешь, я тебе скажу? — спросил я угрожающим тоном.

— Нет, нет, что ты. Я не хотела тебя волновать, — испуганно ответила она. Потом, когда я уже успокоился и сел, ей показалось, что этого недостаточно. Еле слышно она пробормотала:

— Уж и сказать ничего нельзя!

Я не ответил.

Я нагнул голову и снова зашуршал газетами. И опять я взглянул на себя со стороны, ее глазами. Ее мысли, как написанные, встали передо мной.

Как со мной тяжело! Я озлоблен, да, озлоблен, это как пить дать. Что ж, может быть, я думал, что стану полковником или чем-нибудь в этом роде. А теперь я всего лишь курьер. Когда-то курьера называли посыльным, это было еще давно. Посыльными были обычно маленькие пожилые люди, злые на людей и на жизнь, обидевшую их.

А теперь швейцарами и курьерами работают молодые люди, инвалиды, странные и озлобленные. Люция их знает, о, она их знает, они все пьют. Она их часто видит по воскресным вечерам. Собираются трое-четверо и ходят вместе от ресторана к ресторану. Конечно, я озлоблен. Возможно, я даже ее ненавижу за то, что она красивая, здоровая, она еще продвинется по службе. А я куда продвинусь? Я останусь на веки вечные курьером. И что толку из того, что мне платят пенсию больше зарплаты, что я получаю вдвое больше, чем она, хоть она и с образованием. А вообще-то, если разобраться, мне не так плохо. На работе я не надрываюсь, денег у меня больше чем достаточно, и единственное, что меня угнетает, — это то, что каждый может мне сказать: «Эй, курьер, пойди-ка сюда!» А я ведь, наверное, и вправду мечтал стать полковником или чем-нибудь в этом роде. Да, просто горе со мной…

Люция на минуту оторвалась от машинки и неожиданно любезно обратилась ко мне:

— Будь добр, позвони, пожалуйста, насчет почты.

Я поднялся, взял трубку, прижал ее подбородком к груди и стал набирать номер. Когда мне ответили, я, забыв, что держу трубку подбородком, заговорил, и от движения челюсти трубка выпала и свалилась на пол. Я вспыхнул, пнул трубку ногой и быстро вышел из комнаты.

— Как будто я виновата! — услышал я капризный голос Люции, обращавшейся к Эльзе, которую падение трубки отвлекло от расчетов.

— Эй, брось-ка эти штучки! — предостерегающе сказал Юрий. — Это тебе может дорого обойтись. Ты еще слишком молода, чтобы понимать такие вещи.

Когда в комнату вошел Пезир, я уже успел успокоиться и вернуться за свой стол. В последнее время я часто выходил из себя по пустякам; Кровь бросалась в голову, в такие моменты мне казалось, что я могу кого-нибудь убить. Успокоившись, я размышлял: «И чего это я так бешусь? Разве со мной плохо обращаются? Или у меня действительно «комплексы», как утверждает начальник? А вдруг в один прекрасный день я не смогу совладать с собой — и тогда… что тогда?» При мысли об этом беспокойная, горькая кровь во мне снова взволновалась.

Тем временем Пезир — за левым ухом у него был красный карандаш — расхаживал по комнате, держа руки в карманах. Затем он остановился рядом с Люцией, которая по-прежнему сидела за машинкой.

— «Веселая компания» отказалась, — сообщил он. — Ну и черт с ними! Наверняка кто-нибудь больше предложил. Вот вам — социалистический оркестр. Закон спроса и предложения, что поделаешь. Все равно они у нас половину вина вылакали бы. Ничего, достанем патефон. Что ты на это скажешь, дорогая!

Он ущипнул ее за плечо и громко заржал. Мадам Эльза вздрогнула и подняла глаза от бумаг. Пезир оглянулся через плечо и заорал, точно выучил все наизусть:

— Слушай,