Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Это ему мерещится. Я тогда ее еще и не знал, ту медсестру с мышиными зубками. Я говорил о ней позже, но не с Мишко и вообще ни с кем. Я говорил о ней сам с собой. А потом у меня уже не было руки, я перестал ходить в атаку и вообще я уже мало говорил.

— Может быть, и так, — говорит Мишко, — но что мне делать?

Я ничего не могу ему посоветовать, хотя и рад бы. А вот Мишко мог бы что-нибудь посоветовать мне.

— Как ты думаешь, Мишко, если я уеду домой, это будет дезертирство?

— А если я ее выгоню, — продолжал Мишко, — кто мне будет стирать и готовить? В столовке я себе чахотку заработаю. Я бы все стерпел, только бы она к другим не шлялась. Меня прямо убивает, что она бегает по мужикам. Если я ей нехорош, зачем она за меня вышла?

Тяжело говорить с Мишко, он зверски несчастный.

Мы снова прихлебываем истрийское красное, головы наши соприкасаются, и мы смотрим друг другу в помутневшие глаза.

— Послушай меня, Мишко! Это бегство или не бегство? Солдату бежать нелегко. А так я жить не могу. Это не те люди.

Но выражение лица моего друга остается неизменным. Точно он и не слышал. Он открывает рот и уже почти кричит:

— Убить ее, что ли, бабу проклятую?

— Бегство это или нет, если я уйду, не попрощавшись? Что мне делать? Все у меня валится из рук. Я как рыба, выброшенная на песок!

Пезир с Юрием, засучив рукава, перетаскивали шкафы. Карлинца накрывала на стол, не переставая болтать. Мадам Эльза резала хлеб, а бухгалтерша Марьета, тридцатипятилетняя вдова с двумя ребятишками, мазала его маслом и делала сандвичи с рыбой, с колбасой и с маринованными огурцами. Люция таскала по комнате стремянку и подвешивала под потолком гирлянды. Ей помогала секретарша Альбинца, двадцатилетняя девушка с хрупкой фигуркой и еще более хрупкой памятью. Пезир ухитрялся щипать за икры то одну, то другую, хотя предпочитал Люцию: у Альбинцы ноги были тощие и чуть кривоватые. Уборщица Пепца, сорокалетняя крестьянка, усердно подметала, вытирала пыль, протирала стекла и дверные ручки. Референт Еглич и шофер Ловро с горящими щеками разливали вино из бочонка по графинам. Юрий все время искоса наблюдал за ними. И я знал почему, хоть и опьянел немного от истрийского красного: он опасался, как бы они не напились, не дожидаясь вечера. Пезир подбадривал их завистливыми взглядами: мол, отчего бы и не выпить, раз имеешь дело с вином.

Я остановился в дверях, глядя на всю эту кутерьму.

«Какой во всем этом смысл?» — повторял я про себя (когда я выпью, я всегда повторяю каждую мысль). Просто смешно, какие заботы их тревожат, из-за чего они могут поссориться.

«Откуда взялись все эти люди?» — спрашивал я себя и не мог найти ответа.

Все они торчат здесь, перекладывают бумаги с места на место, тычут в клавиши пишущих машинок и убеждены, что не будь их — земля перестала бы вращаться вокруг солнца. О социализме они говорят с энтузиазмом или с раздражением, в зависимости от настроения, а также от того, искренни они или хитры. Они радуются, если их хвалят, и расстраиваются, если их называют мещанами, оппортунистами, перестраховщиками или захребетниками. Правда, и их, этих захребетников, тоже тянет куда-то вперед, они тоже к чему-то стремятся, их каждый люблянский день хватает и держит крепко, как в тисках, и волей-неволей они перебирают ногами, как белка в колесе. Вертятся, вертятся, и все на месте. А жизнь бежит вперед и часто проходит мимо них, как переполненный автобус мимо остановки. Автобус… В самом деле, автобус гудит на поворотах и следует указаниям дорожных знаков. Направление известно, а дорогу приходится прощупывать. Кое-кто изнемогает от неверия или не в силах ждать и сваливается у дороги, а другие оглянутся — и идут дальше. Разве только какой-нибудь обалдевший журналист в спешке сделает заметку в записной книжке и помчится догонять ушедших.

Кто все это поймет и справедливо рассудит?

Во всяком случае, не я, я близорук и пристрастен. Я сам знаю, что не могу быть беспристрастным. Будь я у себя дома, я мог бы сказать: «Вот это верно, а это — нет. Не за это мы боролись». А здесь, в городе, в этом маленьком Вавилоне, нет, здесь я не могу так сказать. Здесь нужна мудрость Соломона и сердце матери.

Я постоял, посмотрел. Затем я принес рулон цветной бумаги для Люции, новый батон хлеба для Эльзы, помог Карлинце накрыть на стол, а Магдалене — расставить рюмки. Бедняга Магдалена, у нее двое незаконных детей, из них один слепой, а другой — глухой.

— Да, наш профсоюз не промах, если всерьез за что-нибудь возьмется, — сказал Юрий с довольным видом.

— Особенно если речь идет о вечеринке, — подхватил Пезир. — Жалко, что Ловро не секретарь. А то бы у нас были сплошные вечеринки. Только тогда нельзя будет его подпустить к автомобилю.

— Не трепись! — отбивался Ловро. Плоское, широкое лицо его блестело, как намазанное маслом. — Я еще ни разу не сбился с дороги, а с тобой, если не ошибаюсь, это случается частенько.

Пезир притворился, что не слышит. Он спросил:

— Эльза, а где патефон?

Кровь застыла у меня в жилах. Мадонна, где же я оставил патефон?

— А действительно. — Эльза перестала резать хлеб. С ножом в руке она повернулась ко мне: — Курьер, куда ты дел патефон?

— Какой у него странный взгляд! — громко прошептал Пезир. — Уж не спятил ли он?

Все замолчали и уставились на меня.

— Я забыл его в трамвае под лавкой, — наконец выдавил я из себя и весь покраснел.

— Ну, хорош! — отозвался Пезир. — Забыть патефон в трамвае!

— Святый боже! — простонала Эльза. — Бедная моя Нина! Я знала, знала заранее, что случится что-нибудь ужасное!

— Какой это был номер? — спокойно спросил Юрий.

Я пожал плечами. Какой еще номер они от меня хотят?

— Даже номера трамвая не знает! — заорал опять Пезир.

— Ты лучше не тявкай, а пойди позвони, — сказал ему Ловро.

Пезир молча направился в соседнюю комнату и вскоре вернулся.

— В одних местах не отвечают, в других занято… Да и кондукторы уже сменились.

— Конечно! — Эльза в полном отчаянии опустилась на стул. — Он пропал. — На глазах у нее показались слезы.

— Бабы! — процедил презрительно Ловро, вставая. — Ведь есть же на свете