Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

честные люди. Я съезжу за патефоном. — Он бросил тоскливый взгляд на Еглича, подставившего графин под кран бочонка, и быстро пошел к двери. Я хотел пойти с ним, но он меня оттолкнул.

— Не надо. Я найду. Я вернусь минут через двадцать, — и загрохотал вниз по лестнице, как жеребец.

Я не знал, куда деваться. Эльза тоже ни о чем не могла думать, кроме патефона. Руки у нее так тряслись, что жалко было смотреть. Ее сменила Магдалена, но она стала резать колбасу слишком толстыми ломтями, и они тут же поссорились. Альбинца стала их мирить.

— Вот сейчас придет начальник, а вы себя так ведете. Ты режь потоньше, а ты успокойся!

На кой черт мне эта вечеринка, подумал я не меньше трех раз подряд. Если бы речь шла только о вечеринке, плевал я на этот патефон. Но тут дело в этой несчастной Нине! И как это со мной могло такое случиться? Я старею. И тут же я сообразил, что вот уже девять лет, как мне отрезали руку, и десять лет с тех пор, как я ушел из дому. Я нервный, у меня «комплексы», и давно пора меня «переквалифицировать». Знать бы, как это делается! Я бы сам себя «переквалифицировал». «Переквалифицируюсь» и пошлю к чертям всю эту грязную компанию!

Прошло полчаса, час, а Ловро все не возвращался.

Пепца все так же начищала дверные ручки, Юрий с Пезиром таскали стулья. Люция принесла откуда-то цветы в вазе. Мадам Эльза, все такая же расстроенная, смотрела на нож, который в Магдалениных руках не желал резать, как полагается. Еглич не спеша переливал вино и усмехался про себя. Время от времени он поправлял клок волос, оставшийся у него на затылке, потом начал насвистывать марш. И вообще дел еще было по горло, хотя сейчас настроение было такое, точно готовились не к вечеринке, а к поминкам.

«К моим поминкам, — подумал я. — Стоит мне сейчас уйти, и они меня тут же похоронят». Я встал, вышел в соседнюю комнату и бесшумно забрался в стенной шкаф, где уборщица держала щетки, веники и тряпки. Я притаился и ждал.

Первым заговорил Пезир.

— Знаете что, с этим курьером надо что-то делать. Кончится тем, что он потеряет документы, и мы все друг за другом отправимся в тюрьму. Я только не пойму, что с ним творится, влюблен он или саботирует.

— Но на этот раз пусть заплатит! — воскликнула Альбинца.

— Заплатит, заплатит! — передразнил ее Юрий. — Легко сказать, «пусть заплатит» или «хватит нам мучиться с этим курьером». Как же можно вышвырнуть за дверь инвалида? Вы что, сдурели?

— Бе-зу-слов-но, сд-дурели, — отозвался Еглич. — Как будто никто больше никогда н-нич-чего не з-з-забывает. Ер-рунда!

— Угомонись, — сказала Люция, — уже успел накачаться!

— Но факт остается фактом, — настаивал Пезир, — на него нельзя положиться. — Мне очень жаль, конечно, он был в партизанах, но сейчас он ни на что не способен.

— Ха-ха, — сказал Еглич, — ты зато способен, знаешь…

— Ничего, — Пезир обозлился, — я могу это повторить кому угодно. И никто не скажет, что я пристрастен. Наш курьер никуда не годится. Это как дважды два. Лучше всего его кому-нибудь подбросить, а к нам взять человека здорового и разумного.

— Я бы в первую очередь подбросил кому-нибудь тебя, — спокойно пробурчал Еглич.

— Эй ты, — огрызнулся Пезир, — я уже сыт по горло твоими замечаниями. Чего ты ерепенишься, можно подумать, что ты был уж такой революционер!

— А мне его жалко, — сказала Карлинца. — Но почему вы ему все это не скажете в глаза, если уж у вас так много накопилось? Почему вы говорите у него за спиной?

— Эти курьеры, — сказал, поколебавшись, Пезир и оглянулся назад, — они все крысы.

Тем временем на улице стемнело. А я все сидел в стенном шкафу и вытирал слезы пыльной тряпкой.

В комнате настала полная тишина, точно тень смерти легла на веселье сегодняшнего вечера. В это время в дверях появился Ловро с патефоном в руке. Патефон был слегка забрызган грязью. Мадам Эльза вручила его Пепце, велев протереть мокрой тряпкой (а потом сухой), и вздохнула с облегчением. Я тоже вздохнул с облегчением, точно сошел с раскаленных углей на прохладную почву. Я потихоньку выбрался из шкафа, зашел в умывальную, промыл глаза холодной водой и вернулся в комнату. Я подошел к Ловро и хотел его поблагодарить, но он был, кажется, не в настроении.

Я ясно услышал, как он шепотом жаловался Егличу:

— Мадонна! Я заехал за шлагбаум. Туман страшный. Опять придется платить штраф.

— Ах, дьявол, — говорил сочувственно Еглич. — Оч-чень торопился!

— Пей, курьер! — закричал Ловро, заметив, что я топчусь у него за спиной. — Выпей, чтобы смыть испуг.

Он налил мне полную рюмку вина. Я подсел к ним и выпил ее залпом.

— Эй, только не напоите его! — обеспокоилась Карлинца. — Вечером ему предстоит варить кофе.

Я сходил домой и вернулся. Пезир в черном костюме ходил по комнатам и встречал гостей.

Большая комната была ярко освещена, столы накрыты, стулья составлены в один ряд. В комнате для танцев, увешанной гирляндами и бумажными абажурами, горел красный фонарь. Правда, Юрий пытался доказать, что это не совсем прилично, но все дружно убедили его, что в конце концов красный цвет — цвет официальный и государственный.

Приемник и патефон поставили на столик в проходе. Пезир заявил, что он будет заводить его сам, потому что я — нескладеха и могу свалить его на пол.

Первой появилась Карлинца в туфельках на высоких каблучках и в коротеньком пальто.

Пезир, наклонившись к ней, сказал с напускной торжественностью:

— Уважаемая госпожа, я чрезвычайно счастлив видеть вас столь очаровательной!

Карлинца взглянула на меня, улыбнулась и ответила:

— Уважаемый господин, скоро придет Люция. Поберегите для нее ваши лучшие цветы!

Пезир растерялся.

— Ишь ты, кусачая бабенка! Ну и язычок же у тебя, перепелочка!

В это время вошел Еглич, таща за собой шофера. Ловро был, как обычно, в кожаной куртке. Он еле держался на ногах.

— Вперед, товар-рищ Лов-ренций, — подбадривал его Еглич. — Впер-ред, для танкистов м-места забронированы, т-так ведь, товарищ Пезир?

— Уже надрызгались, — печально заключил Пезир. — И что вам так неймется?

— Господин, — ответствовал Еглич (его морщинистое лицо вдруг приняло какое-то страдальческое выражение), — господин, танкисты — это особый случай. Товар-рищ Ловр-ренций был водителем танка, вы р-разве не знаете? А танку нужно больше бензина, чем ав-втомобилю или, например, к-кабы-сдоху.

— Кабысдоху? — не понял Пезир.

— Да-да, это вы — Кабысдох, — продолжал Еглич, перетаскивая наконец с моей помощью отяжелевшего шофера через порог. — Кабысдох может раздавить только улитку, кур-рицу или ст-тарую кошку.