Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— И воняет уже, бедняга, — проронил сквозь зубы второй.

— Наверняка черви завелись под повязками.

Третий спрашивал, обращаясь, очевидно, к четвертому:

— Ну, как, ничего, идешь?

Через некоторое время они решили отдохнуть и положили меня на землю. Увидев, что я пришел в себя, первый заговорил:

— Молодец, черт тебя побери. Сколько дней ты лежал в кустарнике? Шесть, да? И питался сушеными грушами и жевал траву?

— Пять ночей и шесть дней. — отвечал я улыбаясь, потому что кончился этот ад под июльским солнцем, и я знал, что скоро меня донесут до госпиталя, где меня подлатают и поставят на ноги.

— Смотри не набрасывайся на еду, раз ты так долго голодал, — сказал мне второй. — А то разорвет желудок.

Третий спросил:

— А где ты брал сушеные груши?

Все трое проглотили слюну, а я ответил:

— Они были у меня в сумке. Я съедал каждый день по семь штук. Только пить хотелось зверски. По ночам я лизал траву, как собака.

— Я думаю, — опять отозвался первый. Четвертый в это время молча перевязывал ногу. Повязка почернела от ссохшейся крови. У него было очень бледное лицо, заросшее щетиной.

Потом они снова взяли носилки и двинулись в путь, снова ругались, отдувались, и никак мы не могли добраться до госпиталя. Лес, лес, только дорога становилась все хуже. Сквозь густые кроны прорывалось солнце и плясало на мшистой почве. Звенели насекомые. Через тропинку пробежал заяц, затем я заметил белочку — она смотрела на нас, сидя на кончике кривой ветки, — и потом опять зайца. Он будто знал, что мы в него не станем стрелять. Было уже поздно, когда мы наконец вышли на верную дорогу и нашли госпиталь. Меня положили в палатку, и тут же прибежала медицинская сестра, молоденькая, почти девочка. Она была в кавалерийских брюках и в сапогах, а на голове набекрень сидела фуражка. Она улыбалась весело, ободряюще, показывая мышиные зубки. Она вбежала в палатку, охнула и зажала нос.

— Да ты уже начал гнить, милый, — сказала она весело и стала снимать повязки с ноги и с руки. Потом сказала: — Ой, черви, — и все спрашивала: — Больно, да? — А я молчал и не открывал глаз. Меня охватили жар и слабость. Увидев, что я не двигаюсь, сестричка сказала: — Ой, парню плохо, — и побежала за водой. Она вернулась с врачом, добрейшим стариком, который боялся вшей больше, чем смерти.

— Он шесть дней пролежал в кустарнике, — тихо сказала она и смочила водой носовой платок. Я почувствовал, как мне его положили на лоб, а потом я уже не помню, что они со мной делали. Я слышал только голос врача: — Да что нога, рука, рука! — и еще слышал, как сестра сказала: — Крепкий парень, выкарабкается. — И целую вечность я ничего не видел и не слышал, а потом увидел фиолетовые круги, пляшущие у меня перед глазами. Кто-то изо всех сил тряс меня. Я открыл глаза и увидел, что меня трясет сестричка с мышиными зубками. Она улыбалась сквозь слезы и шептала:

— Ничего, не отчаивайся, зато доживешь до освобождения. Мы, здоровые, еще не знаем, доживем ли…

На этот раз меня трясла Карлинца.

— Слышишь, — шептала она, — не смей спать за столом!

Но я не слышал, что она говорила: я разговаривал сам с собой и не хотел ничего слушать.

«Те четверо грубо говорили, — сказал я себе, — но зато мысли у них были честные. А здесь красиво говорят и грязно думают. И даже если сестричка кого-нибудь называла уродом, это звучало лучше, чем «братец» в устах Пезира. Почему я должен быть именно здесь, в отделе цемента, как кукушечье яйцо, как чужой, как живое напоминание о том, что когда-то было не так, как сейчас, да и сейчас не всем так живется, как им.

— Эй, — снова зашептала Карлинца, — не спи за столом!

Я очнулся. В уши мне ударили крики и музыка, глаза защемило от яркого света. Через открытую дверь я увидел красный фонарь, горевший в соседней комнате, и Пезира, который танцевал с Люцией. За столом, прямо напротив меня, совершенно одна, сидела Эльза, глядя куда-то в пустоту. Ловро и Еглич уселись по-турецки в проходе друг против друга и, раскачиваясь, громко пели «трам-там-там, там в тени прохладной…». В другом углу комнаты стояли Юрий и начальник — последний был уже в плаще. Они вели оживленную беседу.

— В принципе, — долетел до меня голос начальника, — в принципе я с вами согласен. Наш словенский футбол, конечно, не на должном уровне.

В этот момент я вдруг вспомнил, что Люция обещала со мной танцевать. Я поднялся и, не совсем еще придя в себя, направился, покачиваясь, в соседнюю комнату. Как раз только что кончился танец. Люция стояла у двери с сигаретой во рту и прикуривала от той, которую держал во рту Пезир. Я остановился, глядя на нее. «Люция? — думал я. — Разве это Люция? Или я ошибаюсь? Неужели она уже забыла?» Я что-то пробормотал. Увидел, как осклабился Пезир. Глаза Люции стали злыми.

— Да ведь ты пьян, — сказала она раздраженно. — Шел бы ты спать.

— Его еще стошнит, и он тебя испачкает, — добавил Пезир.

Я смотрел на них не двигаясь.

— А ну, быстро, — Пезир попытался меня оттолкнуть.

К чертям, подумал я, мое терпение иссякает. Я помолчал, пытаясь успокоиться. Нет, все-таки я его ударю, ударю своей левой рукой прямо в морду. Я поднял руку и стукнул его кулаком между глаз. Люция вскрикнула, на мгновение все стихло, подбежали женщины, и снова поднялся крик, теперь уже совсем другой.

— Он пьяный, пьяный, выведите его вон, — верещала Альбинца, прижимая кулачки к груди.

— Бей их! — заревел Еглич.

— Я бы его тоже ударил, не будь он инвалид, — сказал придушенным голосом Пезир, вытирая слезы.

— Зачем вы его дразните? — обратился ко всем Юрий. Он пытался меня увести. Но я так посмотрел на него, что он замолчал и оставил меня в покое.

— В один прекрасный день он придет с автоматом и всех нас перестреляет, — стонала Альбинца.

— О, если бы он в самом деле это сделал! — отозвался Ловро, пытаясь подняться с пола.

Через толпу пробился начальник. Он взял меня за плечо.

— Как тебе не стыдно! — зашептал он мне в ухо, — Опять ты нас позоришь. Наломаешь дров, сам пострадаешь, а потом все окажутся виноваты, только не ты.

Снова мне захотелось ударить. Но я передумал и решил сказать ему что-нибудь обидное. Только что бы ему такое сказать, чтобы его задело за живое? Я подумал, кое-что припомнил и прошептал, глядя ему