Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Она всматривалась в мое лицо. Наверное, вид у меня был бледный. Я был непривычно спокоен.

— Ты что, заболел?

Я покачал головой.

— Я не заболел. Я вообще здоров.

— А патефон?

— Мой, — тихо ответил я, с улыбкой глядя в ее удивленные глаза.

Карлинца пожала плечами и усмехнулась.

— Шутишь, да?

— Мой, — повторил я. — Эльза отдала его мне. Может быть, она мне его продаст. Нина вчера умерла, вскоре после того, как Эльза пришла с вечеринки.

Карлинца скрестила руки на груди.

— И теперь ты его заводишь?

— Завожу.

— А как же служба? — спросила она. — Ты что, перестал ходить на службу с тех пор, как получил патефон?

— Какая служба? — удивился я.

Она, наверное, подумала, что я не в себе. По глазам было видно. Она взяла мою руку и наклонилась ко мне.

— Как какая? Пойдем на службу, к нам!

Карлинца засмеялась и хлопнула меня по руке.

— Ты что, боишься Пезира?

— Да ничуть я не боюсь Пезира.

— А почему же ты не идешь?

— Да ведь сегодня воскресенье!

— Ничего себе, воскресенье! Давно уже понедельник! Я забеспокоилась и решила забежать к тебе. Воскресенье ты проспал, соня!

— Нет, нет, — я покачал головой, — я не спал ни минуты! С тех пор как вернулся от Эльзы, я все время заводил патефон. — Но неужели, — изумился я, — я заводил его весь день, всю ночь и еще сегодня — до сих пор?

— Не может быть. — Карлинца улыбнулась.

В ее взгляде мелькнул страх. Она покосилась на стену, где висел автомат, потом опять на меня.

Я перехватил ее взгляд и сказал:

— Я больше не пойду на службу. Вообще не пойду. На такой службе мне делать нечего. Это ошибка. Понимаешь — ошибка! И я не хочу об этом слушать.

От волнения кровь хлынула мне в лицо.

Карлинца опять улыбнулась.

— А потом что?

— Знаешь, — начал я и улыбнулся, — в свое время у нас был священник, а у него был граммофон. Старинный граммофон с трубой, похожей на цветок тыквы. На рождество, в сочельник, он всегда выставлял его на окно своего дома, кухарка его заводила, и по всей деревне было слышно: «Святая ночь, благословенная ночь». Я тогда еще бегал босиком и в холщовых штанах. Было уже холодно, иногда выпадал снег, но я всегда выбегал из теплой комнаты на порог, чтобы послушать граммофон. Прямо за сердце хватало, особенно если ночь была темная.

Я спокойно смотрел в ее испуганные глаза.

— К чему ты мне все это рассказываешь?

— К чему? Я накуплю пластинок, — стал торопливо объяснять я, — и уеду домой. Это далеко, у бога и у людей за плечами, как у нас говорят, и там ни у кого нет патефона. Тот священник давно уже сгорел вместе с граммофоном, с кухаркой и со своей усадьбой. Я буду пасти коров, как я их пас когда-то. Время от времени, по вечерам, в хорошую погоду, я буду выносить патефон на окошко, и вся деревня будет слушать мои песни.

— Твои песни?

— Ну, наши песни.

Карлинца покачала головой. На глаза ее навернулись слезы.

— Идиллия! — воскликнула она. — Ты думаешь, что у вас там рай?

— Я крестьянин, — сказал я, глядя на потолок, — и у меня одна рука. Так жить я все равно не могу. Или я сопьюсь, или в один прекрасный день действительно застрелюсь. Я должен жить со своими.

Я взял ее руку в свою и сильно сжал.

— Ты мне веришь, Карлинца?

— Верю, — ответила она.

— Это хорошо, что ты мне веришь. А другие скажут: что́ ему, пенсию получает, вот и не хочет работать.

Некоторое время мы молчали, глядя друг на друга.

Потом я сказал:

— Я должен снести города, чтобы построить себе дом. Вот так.

И еще я добавил:

— Знаешь, таких людей, как у нас в учреждении, я и не видел, и не знал. И меня направили к ним — без руки. Это все равно что послать в бригаду комиссара без головы.

— Вот сектант, — засмеялась она.

— Возможно, — ответил я. — Но я не хочу дойти до ручки, понимаешь, и мне надо вернуться к своим.

— Ты делал революцию, — сказала Карлинца, — а не я. И, наверное, ты же сам создал иллюзии. Огромные иллюзии.

— Нет, нет, это не иллюзии, — настаивал я. — У крестьян не бывает иллюзий. Я гораздо серьезнее, чем сам от себя ожидал.

Карлинца взглянула на часы и ужаснулась.

— Мне пора идти, — сказала она.

— Не уходи, — попросил я.

— Надо, ты ведь знаешь, что надо. Что там скажут, если я не приду.

— Останься, — сказал я более настойчиво.

— Не могу, правда, не могу.

— Ну иди, — пробормотал я.

— А ты? Ты вообще не зайдешь больше?

— Нет. Мне там нечего делать.

— А когда ты собираешься уехать?

— Как можно скорее. Сегодня или завтра.

— Мы еще увидимся?

— Да ведь ты так торопишься, — сказал я с упреком. — Погоди, я же тебе говорю.

— Не могу, — она вздохнула чуть не плача. — Ты прекрасно знаешь, что не могу.

— Как хочешь. Ну иди.

Карлинца встала и на цыпочках пошла к двери. На пороге она обернулась и прошептала:

— Зайди ко мне перед отъездом, слышишь?

Я вспомнил Люцию. «И эта чужая», — резануло меня. И я ей не ответил.

Она ушла. Я вдруг почувствовал необычайный прилив сил. Я встал, налил в умывальник холодной воды и в первый раз с самой субботы как следует умылся.

Перевод со словенского Н. Вагаповой.

Дервиш Сушич

НАЕМНИК

Стояла гнилая весна.

Две недели спустя после равноденствия по снегу и дождю Остоя Добрисалич вернулся из долгих скитаний домой под Борогово.

Вместо дома нашел остывшее пепелище. Тела молодой его жены, двух братьев, их жен и детей сожрало пламя, растерзали собаки и волки. Остались черепа и бедренные кости.

Сказали ему: побывала тут целая рать, но никто не знал — то ли мадьяры из Сребрника налетели скот угнать, то ли королевское войско от Сутески двинулось стереть с лица земли неверного княжича Златоносовича и смяло заодно его крестьян, то ли это Златоносович наказал таким образом Добрисаличей за двухлетнюю неуплату увеличенных податей.

Вопя и катаясь по углям, оплакивал Остоя покойников. Наутро следующего дня обезумевший, с топором в руках, подался в горы.

В Коване под Рогатицей нарвался на турецкий дозор. Три всадника погнали его вперед. Резким окриком остановили перед шатром, скрытым в зарослях можжевельника. Начальник, молодой, безусый потурченец из Крушеваца, имел опыт в обращении с перебежчиками. Милостиво разрешил ему сесть. Кивнул стражнику, тот бегом принес ломоть