Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Я твоему отцу Абдуллаху Пловоеду досталась. Посадил он меня под шатер и стал вокруг ходить, огромный, косматый, боевая справа на нем позвякивает, скрипит. Ходит он вокруг меня, а я плачу. Потом вдруг встал он этак передо мной и говорит:

— Ишь ты какая!

Думала я, растерзает он меня, руки-ноги поотрывает, а он присел возле меня, кинул мне в подол пригоршню изюма и все съесть заставил. Потому-то я до сей поры, сынок, в пятьдесят с лишком, при виде изюма памяти лишаюсь.

Твоему отцу тогда шел двадцать четвертый. Силища была в нем страшная. Бывало, как вскипит, как разъярится, полвойска от него кто куда прячется. А со мной в походе ли, в постели ли, ты уж прости меня, так обращался, будто я цыпленок, только что выклюнувшийся из скорлупы.

Привыкла я к нему, привыкла к долгим зимам, когда он по целым неделям не отходил от меня, привыкла к ратным переходам, к пыли, вони несметных полчищ в пути, к жажде, лишениям, но больше всего и сильнее всего к нему. Всякую прихоть его знала и кипящее озеро под черепом, где мысли рождаются.

И открылись глаза мои, сын, и увидела я, что отец твой горький горемыка.

Нет, не вставай, дай досказать!

И не только горемыка, но и робкая душа. Удивляешься, как это он героем стал! Не знаю, но думаю — боевая отвага одна сторона золотой маджарии, а страх — другая ее сторона.

Грома боялся. Чуть только молния сверкнет, он стремглав под шатер, заматывает голову овечьими шкурами. Боялся змей и носил на ремешке под рубахой два зуба собачьих, говорят, они от змей охраняют. Боялся сглаза. Боялся чужого взгляда. Не помню, чтоб он кому-нибудь прямо в глаза посмотрел. Часто кричал во сне и вскакивал в ужасе. Я тогда долго гладила его, успокаивая, по голове. Трепетал перед старейшинами и синел от страха, боясь им в чем-нибудь не угодить. Потому-то, мнится мне, и был он в службе ретивее других. А однажды, когда савское течение нашу лодку подхватило, я слышала сама, как он принялся читать христианские молитвы, что выучил в ту пору, когда еще Остоей был. На бранном поле с шашкой или ятаганом в руках носился он, ровно призрак, косил под корень неприятельские ряды, на него указывали старейшины, поднимая боевой дух войска, и барабаны ратные шли за ним следом через снопы искромсанных тел.

Дивилась я, сынок, и долго понять не могла, пока наконец не разгадала, какой же он, твой батюшка, есть человек. Кто-то, перед богом праведный и чистый, предал его тяжкому проклятию. И проклятье это вечно его преследует. За храбрость платил безумным страхом. Щедрые дары деньгами, землей и скотом опоганила неутолимая жажда иметь еще больше. Когда же получил он прекраснейшее поместье, где мог бы мирно жить и обзавестись потомством, бродячий зуд и тут его гнал со двора. А чуть из дома вон, душат его рыдания по оставленному очагу, жене и детям.

Куда же ты, сынок, куда-а-а?

Остановись!

Раздвинутся и без тебя границы царства. Бранная слава не сто́ит и ранки на губе от прикуса зубов. Бранную славу выдумали визири и подкупленные имамы, не ходи, сын!

Заклинаю тебя.

Дождись, когда вернется отец твой Абдуллах Пловоед из похода, послушаешь, что он скажет тебе, а после уж делай что хочешь, сын-о-ок,

о-о-ох,

неужели и ты?

О-о-о, кто же это проклял меня, Абдуллаха Пловоеда? Белым-бело у меня в глазах, чем-то белым-белым ослепило меня, накрыло мне голову белым покрывалом, и света нет, только звук и шум, твердое или мягкое под пальцами, звук и шум, все краски расплылись, и маслянистая белая непроницаемая пелена застилает мне глаза,

о-о, всемогущий,

к тебе взываю я, Остоя, или Абдуллах Пловоед, все едино, кто я ни на есть, с воплем падаю я ниц перед тобой, бью челом в глухую землю и молю тебя,

на единый миг верни мне зрение, чтобы узреть я мог, как вернулся из похода сын мой Музафер.

Сын мой, о сын мой Музафер, дай обнять тебя отцу твоему и поцеловать в оба плеча… М-м-м-м, а ведь пахнешь ты по́том мужественным и боевым! Что это у тебя на щеке? Шрам? Охо-хо, острие меча? Постой-ка, да это от кинжала, к средине шрам намного глубже, чем по краям! Кинжал, да?

Э, благо твоему отцу!

Рассказывай!

До каких пор отодвинули вы границы царства на север и на запад? Поймали ли проклятого Френка Максимилияноша, привязали его к хвостам диких коней? Говори, богаты ли еще хорватские и французские городи невольниками и товарами, охо-хо, сынок, ну и тяжел, однако, твой ятаган… или это ослабела моя десница?

Рассказывай!

Под каким пашой воевали? Под Яхъя-пашой? Неужто ж так возвысился Яхъя? В мое время он был всего лишь молодым сокольником. Ну и ну, сукин сын, высоко пробрался!

Что ж это ты, почему молчишь?

Может, утомился с пути?

Или мало золота получил?

А ты, мать, отойди, что ты тут скулишь! Вот он перед тобой жив, здоров, чего тебе еще надобно?

Что же, что ж ты молчишь?

Что-о?

Завтра снова в путь?

Нет.

Не пойдешь.

Не-е-ет!

Не слушай, сынок, старческие эти причитания. Хотел я тебе торжественную и светлую встречу приготовить и вот расквохтался. Ты не должен… Это я тебе говорю, как отец, о-о-о! Это я тебе говорю, отслужившая султанская кляча. Видишь меня? А если б ты мог заглянуть мне в душу, тебя бы охватила жуть, кровь застыла бы в жилах. Знаешь, какой бывает река, когда вспучится она на Митров день и перехлестнет глинистые берега? Приходилось ли тебе к ней выйти в эту пору израненному и звать и чтоб никто не откликнулся тебе с другого берега? А сколько таких разливов на ратном пути воина?

Но когда от тоски начинают зудить твои ноги, значит время отправляться в странствия, а не то проклянешь и дом свой, и весь свет. Распаляется воображение, думаешь — султан ждет не дождется одарить тебя серебряными бляхами. Дороги призывают тебя благословить их своими подошвами, а взамен обещают пригоршнями кидать тебе под ноги золото и славу. Заклинает отец не покидать его, но мольбы лишь разжигают упрямство и ускоряют решение.

Уходишь…

А потом… ради славы других превращаешься в червя. Ради богатства вышестоящих, голодным ходишь, как голубь возле мечети. Опамятуешься, захочется тебе гнезда и земли. Если не подохнешь еще до того, как поумнеешь. Может, вернешься, а может, и нет. Но вот возвращаешься — в свой дом, или к