Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

как слава зарабатывается. Пуглив ты да на руку скор. А по нутру — голодный босняк. Берись за ум да в оба гляди! Вертится вокруг паши свора во сто крат более ловких и в тысячу раз более бессовестных, чем ты, так Что не дай им себя вокруг пальца обвести! Просверли себе дыру на затылке для третьего глаза. Смотри, Пловоед! Он и днем и ночью должен видеть! А когда насытишься ты и напьешься, когда шелка и бархат тяжелым бременем будут на плечи тебе давить, вспомни нас, тысячу своих товарищей и земляков. Молитву за нас не читай. Без толку это. Но, во искупление всех провинностей твоих, вот что сделай: когда те из нас, кто уцелеет, в один прекрасный день забарабанят в стамбульские ворота, чтобы взыскать долги, выместить свои обиды, спалить и пеплом обвеять погрязший в пороке и обжорстве Стамбул, ты нам ворота открой! Тогда мы простим тебе, что ты нас одних бросил горе мыкать. Обещай!

— Обещаю!

Хлопнул он меня по плечам и повернул к войску, теснившемуся у костров, уверенный, что мое слово так же крепко, как и его. Я же, обезумевший от предвкушение немыслимых радостей, которые сулило мне будущее, готов был каждому пообещать что угодно. Потребуй Здоровяк, чтобы я выбросил ему из дворцового окна самую красивую султанскую дочь, я бы пообещал и это. Только бы он не удерживал меня, только бы отпустил поскорее к визирю.

Только бы вырваться из ада к свету славы и наслаждений.

…О-оо! Как же торопился я поскорее преклонить колено перед Мехмед-пашой, поцеловать его полу и носок сапога! Что же касается просьбы Здоровяка, так это, думал я, от постылой лямки походной, от безвылазной нужды ударила босняку в голову Стамбул палить, муха его какая-то укусила, туман на него какой-то нашел, но это наваждение рассеется, стоит лишь кликнуть старейшинам клич подниматься на штурм очередного укрепления.

Было это под городом Кинией лета 966 по Хиджре (1558), когда Мехмед-паша Высокий с тремя тысячами янычар, отрядом телохранителей и сорока пушками готовился к бою с Баязитом, младшим сыном Сулеймановым. Баязит хотел сесть на престол. А по закону престолонаследия престол принадлежал старшему брату Селиму.

Перед рассветом барабаны подняли войско, и лагерь, галдя и мочась в костры, стал сниматься и выстраиваться. Свита свертывала шатер. Я взнуздывал своего коня, чтобы он мордой отгонял слепней с крупа визирева белого рысака. Щеголял своей выправкой, хоть и провел всю ночь на ногах. На первом перекрестке пропустили вперед янычар. Неожиданно я узнал кой-кого из старых друзей.

Заерзал я в седле. Не мог одолеть искушения окликнуть их, похвалиться перед ними своим блестящим облачением, конем, новым своим положением, столь приблизившим меня к Соколовичу.

— Эге-гей! — гаркнул я во все горло. Рысак под пашой испуганно шарахнулся, метнулся в сторону и едва не сбросил своего седока. Паша поманил меня пальцем к себе с видом степенного боснийца, взбелененного выходкой паскудного негодника. Я подъехал, ожидая брани. Но паша развернулся да как врежет мне со всей силы кулаком между бровей. Я вылетел из седла. Все войско так и покатилось со смеху, за ним следом и паша и, пока я поднимался с земли, отыскивал поводья, так и крыл меня матом. Был бы я янычаром, не посмел бы он на меня руку поднять. Был бы я человеком в его глазах, он бы приказал другим всыпать мне горячих. Был бы я своим для него, нахлестал бы родительски по щекам, но не бил кулаком. Выхватить саблю и рассечь его надвое у меня до достало смелости.

Опозоренный, оплеванный труси́л я за ним, утешаясь, что все обошлось одним ударом. Оскорбительней всего для меня было то, что паша даже и не обернулся проверить, следую ли я за ним. Он был в этом совершенно уверен.

Я лежал у него под дверьми. И войти к нему можно было только через меня. Так вот хоть я и сам испытанный рубака, тертый воин, прошедший сквозь огни и воды, но и меня морозом пробирало по коже от близости этакого земляка, боснийского крестьянина, одного движения бровей которого достаточно для того, чтобы обречь на погибель две пешие сотни. Но вместе с трепетом и почитанием во мне странным образом уживалась влюбленность в него, ибо под сенью этого человека я освобождался от болезненного беспокойства и одиночества, столь часто терзающих отколовшихся от стада заблудших овец. И, закаляясь с приходом зрелости, я все плотнее льнул к его ноге, моему надежному прибежищу.

Его желания были единственным законом ревностного моего служения. Я досконально изучил его привычки и полностью к ним приспособился. Я стал им, той частью его, которая прислуживала божеству под стеклянным колпаком. Я еще не знал тогда, что значит раствориться в прахе чужих желаний, прихотей и потребностей. Я тогда не знал, какой дорогой ценой оплачивается чувство уверенности подле господина и повелителя.

Богатые одежды, драгоценное оружие, ослепительная роскошь двора, благоухание и блеск великолепия, все это представлялось мне щедрой наградой судьбы, и я готов был в благодарность за нее по тысяче раз на дню падать ниц перед своим добродетелем, достославным и несравненным Мехмед-пашой. Я и сам себе казался значительным и важным в особенности по сравнению с боснийцами из моего отряда, что мерли на западных и северных границах империи.

Многомудрым был Высокий, но моя осторожность отражала ухищрения его лукавства. Утром натыкаюсь у порога на рассыпанную мелочь. Собираю ее и передаю паше со словами, что, может быть, какой-нибудь кругляк куда и закатился, но я его не обнаружил. Ссыпал паша монеты в кошелек и проговорил с усмешкой:

— Ладно!

Останавливает меня Исмаил-чауш[52] и говорит, что, мол-де, он как видное лицо из султанского окружения ненавидит Мехмед-пашу и вот-де, стоит мне только захотеть и ткнуть кинжалом куда следует, как я получу тысячу золотых дукатов и наследственное имение в Венгрии. Я чауша отделал под орех, скрутил и швырнул под ноги визирю. Визирь распорядился, чтобы чауша от моих тумаков выхаживал его личный лекарь. Позднее я встретил чауша на визирской ладье. Смеется чауш, отшучивается:

— Дорого же я, Пловоед, заплатил за визиреву шутку.

Сотни раз испытывал он меня разными способами, подлавливая вероломно, походя, но каждый раз должен был с усмешкой признать тщету своих усилий. Я был тверд, как скала. Убедившись в том, что моя преданность вернее его собственной тени, визирь перестал меня искушать. И это как раз в то время, когда я уже больше его не любил и не