Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

в войско сбегу, — берегись, пожалеешь о моих обидах! Пусть я скотина деревенская, боснийская, потому что прислуживать не умею, только ты еще хуже меня, потому что ты умеешь и других заставляешь тому же учиться. Меня ребенком не отнимали у матери, чтобы потом по разным школам сказками, палкой и посулами в янычара обратить, стыдящегося своего христианского происхождения… И не землепашец я, который сменил бы и трех богов на четвертого, лишь бы подати ему скостили, лишь бы власти давили на загривок меньше. Я Музафер Пловоед, единственный в своем роде и неповторимый, берегись, Мехмед-паша! Позабыл я муки, залечил я раны, заставлявшие меня безответно перед тобой пресмыкаться. На обе ноги я встал и руки освободил. А раззудившаяся рука с острой саблей не страдает вежливостью.

Прикладываю я холодные примочки к вздувшимся ссадинам, боль постепенно утихает и вкрадчивый голос житейской умудренности и осмотрительности начинает нашептывать мне: постой, Пловоед, не торопись, не поддавайся гневу, подсчитай ущерб и выигрыш, жизнь долгая, целительное забвение снова утешит тебя отрадным сознанием того, что, охраняя другого, ты сам защищен, подчиняясь ему, утверждаешь себя, бездельничая, служишь. Подумай, если обыкновенная хозяйская зуботычина приносит тебе такую боль, с чем сравнить тогда муки под пытками, когда палач клещами рвет плоть и натирает солью трепещущую рану! Как бы ты стал раскаиваться, если бы раскаленное острие, с шипением и хрустом пройдя под бровью, выжгло тебе глаз. Опамятуйся, Пловоед!

Опамятуйся, Пловоед, пытки — чрезмерная цена за сомнительную радость возмущения. Не будь это так, первыми бунтовщиками были бы самые предприимчивые и оборотистые. А между тем бунтуют чаще всего те, кого несчастье или поврежденный рассудок лишил способности отличать желаемое от возможного.

Встань, пройди на цыпочках в соседнюю комнату, посмотри, хорошо ли укрыты Мехмед-паша и Феридун-бей. Если да, возьми визиревы сапоги у порога, вычисти их, намажь благовонной мазью, поцелуй их носки и поставь, где взял. А потом вернись и моли аллаха о ниспослании тебе спокойной ночи и безоблачного следующего дня.

Нет.

Не дождетесь.

Не пойду ни за что!

Я старался заснуть… И в зыбком преддверии сна я на кого-то вел свои войска, с кем-то бился, мстил и в то же время краешком сознания радовался своему открытию: только мысль способна взбунтоваться, не выдавая себя, как сабля, и коварно откладывая свершение до благоприятной минуты. Я сеял смерть по турецким владениям, унаваживал пашни трупами пашей, судей и бегов, раздирал зеленые знамена на портянки и раздавал их воинам, одаривал недоверчивых косматых романийских землепашцев гаремными красотками, огораживал бирчанские наделы решетками от мечетей, на бедняцких-разбедняцких поденщиков с тузланских солеварок нахлобучивал придворные тюрбаны и рассаживал их рядком по султанским диванам судить о боге, хлебе, человеке и справедливом воздаянии за пролитый пот и людские страдания.

Заснул.

Встал первым и приготовил визирю шербет. Но поклон ему отвесил недостаточно глубокий. И не пожелал с привычной льстивостью доброго здоровья и безоблачного дня.

Он заметил отеки на моем лице. Ничего не сказал. Вчерашний гнев еще в нем не остыл. А язвительный Феридун-бей, любимец визирев, оскалился и подмигнул мне!

— А ты, сдается мне, вроде бы припух, Пловоед. Не на сырой ли циновке спал?

Молчу. Смотрю на него.

Саблей его, что ли, рассечь?

— Не трогай его! — остановил шутника визирь. — Ему и без того несладко приходится. Его люди бунтуют, а он тумаки получает.

— Бунтуют, паша, не мои, а твои! — возразил я и слегка поклонился.

— Ладно, ладно, отправляйся к себе, примочки прикладывай! Появишься в таком виде на улице, примут за мятежника, башку раскроят. Ступай отсюда, осел!

Я вышел, ухмыляясь. А как только визирь отправился на беседу с султаном, принарядился, опоясался и поспешил отыскать и обнять бывшего своего сотника Здоровяка.

Лишь почтение к покойному султану удержало войско от резни. Но солдаты поклялись в Стамбуле на Адрианопольских воротах снова призвать двор к ответу, потребовать правды и бакшиша.

Так оно и было.

Весь Стамбул высыпал встречать живого султана, постепенно забывая покойного, как вдруг янычары загородили дорогу у мечети Шех-заде. Размахивали угрожающе саблями, требовали денег. Перте-паша выступил из свиты Селима и стал их вразумлять, но Здоровяк, выхватив у одного из янычар секиру на длинной рукоятке, обрушил ее на пашу. Грузная туша сползла с коня. Тогда рванулся усмирять мятежников Пеяле-паша, начальник морских галер, но и на него кинулся Здоровяк:

— А ты что суешься, галерный надсмотрщик? Чего тебе тут надо? Проваливай отсюда! — и замахнулся секирой. Но прежде чем взметнувшееся острие успело коснуться паши, мятежники сволокли его с коня и бросили на землю.

Заслоняя лицо свое шапкой и прячась от взгляда визиря, я смеялся, смеялся над султаном, над тем, как он, трясясь от страха, молил Мехмед-пашу быстрее, как можно быстрее что-нибудь предпринять… Смеялся над Мехмед-пашой и его владычеством: штыками и горбами воинскими вознесен он к высотам нынешнего своего блеска и величия. И вот сейчас зашатался один из самых надежных столпов. Суровая муштра и страшные клятвы и присяги смирили на время горячую кровь, привычки и природный нрав этих грубых людей под оружием. А сейчас в них проснулись деды и отцы, забитые испольщики, отнятые у матери сыновья, обманутые наемники, полубезумцы, едва унесшие ноги из-под Сигета, страстные верующие, однажды ставшие отчаявшимися безбожниками, невесть кто еще, и рычали, изрыгая проклятия и угрожая.

Над собой я смеялся: надо же, ничего вокруг себя не видеть, кроме повелевающих мановений визиря, мишурных своих облачений, тугого кошелька и выбеленных праздностью рук.

— Ты что, оглох, скотина? — рявкнул у меня над ухом Соколович, тряся меня за плечо. — Третий раз зову, сучий сын! С места в карьер скачи ко Вторым воротам, умри, но чтоб ни одна душа во дворец не прорвалась, покуда я не подоспею. Живо!

Врасплох он меня захватил, дрогнул я, покорился, пришпорил коня и, яростно размахивая саблей, пробился сквозь волнующиеся толпы.

У ворот еще все было тихо. Созвав с два десятка чаушей, я велел им хорошенько укрепить створы ворот изнутри и рассредоточиться по двору. Одного с луком поместил на стене. Сам же раскорячился перед воротами готовый, как приказано, принять смерть, так и не осмелившись спросить, от кого и за что.

И если бы мятежники сразу навалились на ворота, так бы и погиб Музафер Пловоед, телохранитель великого визиря, верный слуга, чью саблю и преданность прославляли легенды.

Но тишина продлилась ровно столько, сколько было нужно для того, чтобы я собрался с мыслями, вырвался из тенет визиревой власти, выбрался из усыпления бессловесного нуля, служащего для определения другой величины.

Отдаленный вой