Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

О-о, всезнающий и всемогущий, молил тогда око и ухо империи, изобрети какой-нибудь иной способ для расширения державы и добывания побед, ибо мир погубит бахвальство этих героев. Да и что в их геройстве, когда им нечем за него платить?

— Хи-хи-хи, видал, видал Касима Далкилича, вот он каков, прославленный герой северных границ; а посмотри, до чего он жалок и смешон… хи-хи-хи! Какая мерзость! О-о, всеведущий и всевидящий, ведь вонючий доносчик, за грош продающий на смерть свою мать, имел бы лучший вид! О господи, как низко могут пасть эти вояки! Хи-хи-хи!

Второй смертник, молодой хамзевий, не шелохнулся в своем углу.

Он сразу разгадал смысл издевательства насильника и отвечал самым нежелательным для него образом: презрением. Он вперил взор в свои длинные пальцы с розовыми ногтями и сидел задумчивый, словно бы творя молитву о своем и всеобщем спасении. Видя, как теряет разум Касим Далкилич, он проговорил голосом святого, с высоты своей всепрощающей мудрости наставляющего на путь истины своих оступившихся последователей:

— Опамятуйся, друг, не теряй рассудок из-за гнусного измышления, придуманного для того, чтобы опоганить наш последний день и час! Сытая утроба породила его, сытая утроба и сердце, питающееся унижением других. Это цветок с навозной кучи чьей-то неизбывной трусости. Успокойся, сядь, мысленно преобрази всю эту нечисть и сырые стены в уготовленный для нас престол, где мы будем с тобой восседать к черной зависти этой мрази. Все земное для нас давно уже осталось позади.

— Ты слышал… слышал? — дергал меня Джюзел Мехмедага за рукав, другой рукой поглаживая мою ногу над коленом. — Чего только в своей жизни я не видел… каких только богатырей не перемалывал… так что они скулили и на брюхе ползали!.. Но такого… ты видел?! Ах ты, сын собачий! Сейчас испробуем еще кое-что! — Он снова хлопнул в ладоши, повелевая новой жестокостью испытать пленников. Я обернулся к нему дрожа:

— Наслаждаешься, да?

— Хе-хе-хе, голубчик, забавляюсь… Вот как я их, стервецов, в бараний рог гну!

— Душегубец проклятый!

— Что, что?!

— Ступай вперед!

— Да что это ты, Пловоед? Спятил, что ли?

— Вперед! А стражу крикнешь, я из вас котлет нарублю. Шагай вперед! И не вертись по сторонам! Веди в яму!

— О-о, боже, да ты в своем уме?

Спустились мы в подземелье, и я, о люди, чуть было чувств не лишился от смрада. Посредине проходит сточная канава из тюремных нужников, тут же ползают закованные узники, на камнях у канавы сидят, едят и спят. Под ногами хрустят чьи-то кости и раздавленные черепа. Две жирные крысы шмыгнули у нас из-под ног в расселину между камнями.

Я отрезал ножом мяса и хлеба, подал Касиму, потом и хамзевию.

Касим вцепился зубами в мясо, хамзевий от еды отказался.

— Наверняка отравлено.

— Отравлено? — обратился я к Джюзелу Мехмедаге.

Он усмехнулся:

— Не знаю. Попробуй!

Я побоялся, что несчастные отравятся и грех падет на мою душу, и приказал немедленно их расковать. Подождал во дворе, пока их вывели, связанных легкими цепями. Двое стражников вскочили в седла, ведя пленников между конскими боками.

Когда узкий проулок замедлил наш ход, Далкилич охрипшим надтреснутым голосом затянул песню:

— О-ой, да ты, служивый, правду мне открой…

Я хорошо знал эту песню, знал и когда ее поют. Она исторгается из пересохшей глотки за минуту до смерти, это жуткий вопль боснийских мучеников, которым показали заостренный кол. Я придержал коня, оттер одного из стражников и поравнялся с Далкиличем.

— Скажи, ради всего святого, Касим: как ты в темницу попал?

— Не твоя забота.

— Я друг тебе. Разве ты меня не узнаешь? Я Музафер Пловоед.

— Дерьмо ты, и больше ничего!.. О-ой, да ты не си-и-зое ли крыло соколи-и-и-ное…

— Ладно, Касим. А ты, друг, как ты с ним сюда угодил?

— Я удивляюсь, как он со мной очутился. Тюрьма нас случайно свела. Я слышал, его обвиняют в том же, в чем и меня.

— Та-а-ак, значит, трудно к Соколовичу прорваться?

— Тот, кого так ненавидят, должен огородиться прочной стеной. А ты, я смотрю, нашего поля ягода? Хлеба и мяса нам предложил? Смотри, берегись, приятель!

— Чего?

— Своих собственных чувств.

— Что ты можешь знать о них?

— Чего только люди не знают! Берегись же, смотри! И вот еще что мне скажи, сделай милость, как по здешнему обычаю, — зарубят нас… или… забьют?

— Я буду молить визиря простить вас.

— Это он должен нас молить, чтобы мы его простили. Он нам больше зла причинил, чем мы, бы ему причинили, если бы даже и убили его.

— Я буду его просить о помиловании.

Далкилич зарычал на своего сотоварища, так учтиво беседовавшего со мной:

— Не говори, шейхэфенди, с поганым псом, не видишь, что ли, он смеется над нами…

— Мне он кажется человеком порядочным.

— Кто? Он порядочный? Пловоед? Чтобы кто-нибудь из Пловоедов порядочным был? Что с тобой, шейхэфенди? Мне-то хорошо известно, как он вылез. Не забыть тот поединок с одним конником. Назначили биться на саблях, а он исподтишка кинжалом! Тьфу! Ты вот с ним говоришь, а он, по крайней мере, два десятка ухлопал таких, как ты, что на Соколовича руку поднимали. Плюнь ты на это падло, зря слова не трать! Ну что, Пловоед? Что же ты не ударишь меня, так тебя и этак? О-ой, коли ты да си-и-зое кры-ло соколи-и-н-ное-ее! О-ой, кто, скажи-и-и, твоя зазнобушка-а-а люби-и-имая-аа…

— Ты в самом деле ведешь нас к визирю? — не обращая внимания на пение Касима, спросил меня молодой подвижник.

— Он пожелал вас видеть.

— Что ж, будь что будет!

Сначала он улыбался чему-то своему, а потом, удивительно прямой и бодрый, неожиданно высоким голосом стал читать заупокойную суру на свою собственную смерть и торжественной поступью двинулся дальше, словно бы торопясь на какое-то празднество.

Касим прекратил пение. Израненными ногами ступал он по неровностям скользкой мостовой и ругался.

Я верхом на своем коне умирал от стыда,

о братья,

я готов был отхлестать Касима плетью за то, что он не верит мне.

Стыдно мне за свою хвастливость, с какой я обещал им помощь, я, самый из них бессильный. И бессилия своего мне стыдно.

Молодой хамзевий громкой молитвой прощается с миром и жизнью, высоко вознесенный над нами нерушимой верой и твердостью своих убеждений. Далкилич бредет, спотыкаясь, и злобно бранится. Я молчу, ничтожный и жалкий перед их неверием в возможность им помочь, что является точной мерой моих сил. А я матерью моей Зейнебой клянусь, все бы сделал, чтобы их освободить.

Боюсь только, не кроется ли