Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Когда же придут времена, при которых один человек перестанет быть вещью, цифрой, средством в руках другого, тогда станут излишними дворцы правосудия и по ним будут бегать, аукаясь и справляя малую нужду, маленькие дети?

Но человеческая история лишь на высочайших вершинах будущего разрешится свершениями. Наше дело всеми силами способствовать ее движению вперед. Да будет проклят тот, кто его задерживает!»

Джюзел Мехмедага, посмеиваясь, свернул свиток трубкой, подбросил его к потолку и взялся меня просвещать:

— Вот что я отобрал у одного из этих. Ты где же это, сучий сын, премудрости этой набрался? Сознался мне, что он из ордена хамзевиев. Да еще и гордится этим, пес паршивый. И как мы только его прошлый раз не прихлопнули! Жизнь, мой Музафер, учит нас больше заботиться о тех, кого ты оставляешь в этом мире, чем о тех, кого посылаешь на тот свет! Н-да! Так, значит, Мехмед-паша, да продли ему века аллах еще на два с половиной столетия, желает эту парочку видеть. Ну, что же, пусть повидает своих земляков, которые его убить собирались. Но так как все равно он их в живых не оставит, подожди чуток, полюбуемся с тобой на них. Сядь вот здесь! Отсюда все видно.

Джюзел Мехмедага всплеснул слабыми ручками. Влетел высокий немой прислужник, выслушал шепотом отданный приказ и бесшумной крысой выскользнул вон! Главный палач, весь в украшениях и намалеванный, как женщина, виляя задом, придвинулся ко мне и стал оглаживать меня по бедру и колену.

В просторный, устланный коврами покой, в этот блеск и пестроту причудливого яркого убранства проникало смрадное дыхание темницы, запах пота, гнили, нужника, трупный, мышиный, пилигримский какой-то дух, так что курение ароматических трав бессильно было заглушить жуткое зловоние этого наипечальнейшего обиталища человека. Между тем Джюзел Мехмедага, изнеженное бледнокожее с прозеленью растение, порочное и цепкое, какое только и могло произрасти на этой ядовитой почве под сенью этих стен, склонялся ко мне со своей опасной улыбкой:

— Сейчас увидишь их, Музафер! Позабавимся малость, а там и уводи их! Как поживает прославленный визирь?..

— Ты об этом знаешь ровно столько же, сколько и я.

— Но, но, но, как будто бы я свой нос в визиревы покои сую?!

— Никогда не поверю, что ты не знал того черного с отравленной стрелой, которого я вовремя располовинил!

— Музафер, дорогой, уж не хочешь ли ты этим сказать, храни меня милостивый аллах, что я замешан в этом деле?!

— И лук, и стрела из третьей дворцовой мастерской. А список выданных изделий ты не пропускаешь мимо своих рук!

— О-о, боже, боже, что я слышу? Какое подозрение! Музафер, дорогой, ты не поверишь мне… но вот клянусь тебе своей честью и совестью… — И первый палач державы, клокоча и ерзая, стал сыпать словами, не переставая оглаживать и ощупывать меня своими мерзкими руками. Мне пришлось несколько раз стряхивать с себя эти руки.

Сам великий визирь, чиновники султанской управы и все, кто кормился от султанской казны, относились к Джюзелу Мехмедаге с неизменным и само собой разумеющимся отвращением. Где Мехмедага империю подпирал, там она крепко держалась. Даже султана пробирала легкая дрожь при упоминании этого имени, что уж говорить о подданных! Те, кто его знал, отдавали должное достоинствам Мехмедаги, прощая ему при этом три крупных недостатка: слабость к мальчикам, страсть к украшениям и обыкновение доводить благородных затворников до такой степени унижения, что они молили о смертной казни как об избавлении от позора, до которого дошли.

Отдернули грязный занавес, отодвинули дощатый щит. Справа от нас открылся проем. Туда вбежало несколько факельщиков. Позеленевшие камни озарились фиолетовыми отблесками, засветились мерцающими серебристыми переливами. Два боснийца, почерневшие, заросшие, заслонили глаза от света. Кандалы на руках длинной цепью прикованы к стене. На ногах оковы. Под ними глинистое месиво. В нем высохшие черепа, полуистлевшие обрывки кожи и тряпья от бывших сапог и одежды.

Прислужники внесли низкий стол. На нем жареный барашек, хлеб и нож. Поставив стол на сухое место у дверей, прислужники удалились, не проронив ни слова и не посмотрев на осужденных.

Первым оторвал руки от глаз человек в воинских лохмотьях.

Я чуть не вскрикнул, узнав в нем Касима Далкилича. Вот до чего, значит, дело дошло — столпы империи восстали против верхов! Что заставило этого горемыку повернуть свой клинок на взрастившую его мать-кормилицу?

Родом из Осата из-под города Сребреницы Касим с двадцати лет неотлучно на границе, день-деньской в седле, ночью с седлом под головой и с привязанным к ноге конем, чтобы далеко не забрел. Каким образом оказался здесь один из наивернейших сынов отечества? Или уж так держава стала предавать самых верных своих служак, что они, не дожидаясь бунта, поднимаются на свой страх и риск поодиночке?

— Как ты попал сюда, Касим? — спросил я в проем. Он не слышал меня. Со звериной алчностью устремился он к пище, но в какой-нибудь пяди от стола цепи натянулись, разведя его руки в стороны. Дергаясь и рыча, голодный смертник стоял точно распятый. Он все еще не верил в обман. Ногами, животом, плечами рвался он преодолеть эту пядь пространства, но цепи были дьявольски крепкими и короткими. И он застыл так, распятый, одновременно и страшный и жалкий, громадный костяк жилистого романийского дровосека с низким лбом, за которым скрывается не больше двух-трех мыслей о человеческих отношениях, убийца, человек и зверь, при этом плачевно ничтожный среди этих стен. Две точки глаз горят в гнезде всклокоченных волос и бровей.

Плохо придется державе, вырвись такой на свободу.

Еще один отчаянный рывок — правой, потом левой ногой попытался он дотянуться до яств, но стол остался, столь же недосягаемым, как грудь молодой невольницы, скользящей во сне мимо жаждущих мужских рук.

В восторге от своей тонкой шутки Джюзел Мехмедага похлопывал, щипал, оглаживал меня, не обращая внимания на мое гадливое сопротивление.

— Хи-хи-хи, видал, черт возьми, видал, хи-хи-хи! Славный Касим Далкилич! Вот она, твоя слава! Вот оно, геройство твое! Червь… червь… говорю тебе, червь. Знаю я их!

Сколько раз, снедаемый гложущей завистью, пробиравшей его до печенки, наблюдал он из-за спины какого-нибудь крупного сановника, как вступают в столицу после удачного похода такие вот далкиличи, тертые, бывалые, беспутные, а неистовые и ликующие толпы забрасывают их и их коней цветами. А когда они, бесстыжие, немытые и пьяные, поднапрут ко дворцу, султан должен выйти из паланкина и идти к ним пешком, петь им хвалу и распинаться перед ними, называя их братьями и сыновьями, между тем как они, сучьи дети, не спешиваясь