Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Противоборствовать было бессмысленно. Подле него можно было быть либо рабом, либо заклятым недругом.

Знал бы Ешилдже Мехмед-бег, какого христианского пастушка везет он в Адрианополь в переметной корзине, он или разбил бы себе череп об камни, или со всех ног, быстрей татарина, кинулся бы добрым вестником к султану за положенным в таком случае подарком.

Когда однажды ночью на пути к Софии нас нагнал гонец с известием о кончине великого визиря Семиза Али-паши, умершего от удушья, десятки льстецов поползли к Высокому лизать его руки и носок сапога, ибо каждому было понятно, что никому, кроме Мехмед-паши, не может передать султан Сулейман печать великого визиря.

Меня поразила желчная раздражительность, с какой принимал этот титул Высокий. Во время празднеств, продолжавшихся непрерывно два дня и две ночи, он был любезен с одним лишь султаном и его сыном Селимом. В обращении с прочими проявлял или ледяную вежливость, или неприкрытую резкость и нетерпеливое желание поскорее выставить вон.

Смею утверждать, не боясь погрешить против истины: Высокий был зол, что не вступил на пост великого визиря раньше и что убогие человеческие возможности не в силах придать празднику тот блеск, который соответствовал бы его представлениям о значении происходящего.

Ему все еще недоставало поклонения.

Когда улегся прах торжеств, здравицы умолкли и великого визиря из покоев жены привели к той калитке, где я его ждал, он смерил меня взглядом с головы до пят.

— С этого дня одевайся богаче! Но янычарскую саблю не меняй! Врагов у меня со вчерашнего дня втрое прибавилось!

И указал мне бровями подставить ему под левую ногу ладони, чтобы ловчее было в седло взлететь.

Султан Сулейман испустил дух, но янычары по-прежнему атаковали Сигет с именем аллаха и Сулеймана на устах. Сигет пал, но даже и тогда мудрейший из мудрых не позволил сообщить войску весть о смерти султана. Неизвестный мне лекарь под строжайшим надзором Мехмед-паши и его ближайшего друга Феридун-бея долго колдовал над трупом. Потом два немых чауша вынесли в узле внутренности и где-то под покровом ночи закопали. Тело отдали нам.

В возке сидел мертвый Сулейман и кивал войску желтой головой утомленного старца.

Время от времени великий визирь склонялся к оконцу возка, как бы о чем-то перешептываясь с султаном, после чего, просветленный, оборачивался к войску. Войско издавало приветственные кличи.

Смерть султана оставила меня равнодушным. Однако беспокойство визиря передавалось и мне, и я поминутно давал шпоры коню, придерживая повод. Так же, как и он, я лицемерно улыбался проходящему войску и руганью подхлестывал гонцов, уже и без того достаточно настропаленных визирем. Во всем этом столпотворении ничто меня не занимало, кроме безопасности визиря, в сущности моей собственной безопасности.

На пути через Славонию, на ее лесистых перепутьях Мехмед-паша, опасаясь беспорядков, которые, как он предполагал, могло вызвать известие о смерти султана Сулеймана, предусмотрительно распустил многие части. Поздней ночью на топкой равнинной дороге он внезапно отдал приказ окружить возок высокочтимому Селанигию, хафизу Махмуту, муэдзину Мурат-паше, спахию Задэ Мула Касиму, силихдару[53] Мустафе и владетельному Ахмеду и начать читать заупокойную суру. Войско поняло, что султан Сулейман мертв.

Соколович торопился возвести Селима на престол. Вместе с ним, не смыкая глаз несколько ночей подряд, терзался и я, послушается ли Селим визирева совета? Возвратились гонцы, Селим не послушался наказа искушенного государственного мужа. Не дождавшись визиря, Селим, окруженный подпевалами, сам провозгласил себя султаном и двинулся из Стамбула к Белграду, навстречу войску. Вместе с Мехмед-пашой проклинал я самонадеянных, алчных, безмозглых стамбульских глупцов, и мне кусок в горло не шел, ноющей болью отзывалась язва, разъедающая самое сердце турецкой империи, но если бы Мехмед-паша засмеялся, вслед за ним расхохотался бы и я, а запел бы визирь, и я бы улюлюкнул, заткнув ухо пальцем, — пусть гниет эта самая империя.

Я не был самим собой.

Примет ли войско нового султана и его свиту, вот о чем я пекся. И проверял по своей бороде, так же ли я быстро седею, как великий визирь.

Когда под Белградом измученное, израненное войско подле мертвого Сулеймана увидело живого Селима, окруженного тучей отъевшихся и разряженных в шелка прихлебателей, по рядам прошел ропот и волнение. Послышались негодующие возгласы и лязг выхватываемых из ножен сабель. В седле вдруг приподнялся огромный воин и крикнул:

— Где бакшиш? Эй вы, стамбульские гузки, деньги на бочку!

Я узнал Османа Здоровяка, бывшего моего сотника. Его шею, голову и левую руку обматывали кровавые повязки после Сигета.

— Братья-а-а, они разрядились в пух и прах, а мы с пустым брюхом ходим. Пусть нам деньги выкладывают!

Я с любопытством ждал, что будет дальше. И откуда во мне взялось это щекочущее любопытство? Оно ослепило меня слюдяной искрой, зажженной солнцем, заворожило, как ребенка блестящая игрушка. Позабыв про визиря, я только того и ждал, чтобы Здоровяк, пришпорив коня, с саблей наголо врезался в толпу податливого, одышливого дворцового мяса и крушил, давил, раздирая шелка, втаптывая в землю выряженный этот сброд. Конники надвинулись стеной, около Здоровяка кто-то пнул ногой в стремени толстого придворного в грудь, тюрбан слетел с его головы под конские копыта, по бритой голове вжикнула плеть, один раз, второй…

рассеченное темя брызнуло кровью в три ручья,

нет уж, я бы вдарил чище, видит бог,

того вон низкого прибей! — крикнул я, или подумал крикнуть, но тут же свет передо мной заслонил визирский кулак, обрушил небо, смешал день с ночью и втиснул мне в горло раздробленные челюсти и нос. Что есть мочи стиснув колени, я едва удержался в седле и выпрямился. Визирь уставился на меня, готовый вцепиться зубами и растерзать в клочья.

— Ты что, осел? — прохрипел он.

Я не склонил головы. Утер окровавленный рот и сказал:

— Ладно! — а может быть, и не сказал, не помню.

Не знаю, что было дальше.

Ночью, сидя в темноте в своей комнате и прикладывая смоченные в миске с водой тряпки к разбитым и вспухшим губам, я стонал:

так-то ты меня, Мехмед-паша?

а за что, скажи на милость?

за то, что я на стременах привстал полюбопытствовать, что в войске делается? За то, что душу потешил, посмотрев, как шапки с голов летят? А ну, как я бы тебе сдачи дал да по-нашенскому, двойной мерой? Надо бы мне тебе крикнуть:

а я вот хочу глядеть, честью сестры, фатой невесты клянусь, а я вот хочу орать, завтра я от тебя