Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

самому себе, что безразлично — и не находишь дома так же, как и себя. Земля твоя тебя забыла, а когда ты ей напомнишь о себе, она будет сурово противиться тебе и отвергать твои руки. И опять будут манить дороги и покажется скучным и тесным твой дом, как тюремная одиночка. А чуть только тронешься в путь, вспомнишь предсмертный хрип отца о каких-то потоках. И такой тебя страх возьмет, что колени подогнутся.

Стоит мысли вознестись над порогом, и ты увидишь, что цари ужасны и смешны, а серебряные бляхи султана — жалкая приманка для непосвященных. И откроется тебе: лишь конец неизменен и верен. И больше ничего. Но пока существуют дороги и пока улетает взгляд за их убегающей лентой, неотступная жажда будет толкать снова в путь, от чего-то скрываясь, к кому-то или к чему-то стремясь.

Я, Музафер, сын Абдуллаха Пловоеда, прошу у людей прощения. Я же прощаю всех, даже того, кто, может быть, намеревается меня убить. Предайте силу проклятию, ибо она оружие слабых. Сильные и честные не нуждаются в ней.

И не верьте барабанам и знаменам! Ведь что они сделали со мной, о-о, люди, о-о, братья!

Чем больше зло, тем блестящей его приманки. Правда не нуждается в прикрасах.

Я служил визирю Мехмед-паше Соколовичу. Хула и славословие тех времен навечно впишут его имя в скрижали истории, моего же не останется и в списках народонаселения. Так я низко пал, что даже простого упоминания о своем существовании на земле не удостоился. Это я, который стольких зарубил, встав на пути тайных злоумышленников с припрятанным клинком.

Единственная моя заслуга, что один человек мог безмятежно заниматься делами, есть и спать, когда я стоял на страже его покоя и безопасности. Вот и все, что осталось от моей ненасытной жажды удовольствий, славы и золота. От моей надежды сменить на что-то лучшее невыносимые тяготы походной жизни.

Клянусь очами моей матери и травой базиликой, что эту исповедь родила не суетность петуха, решившего похвастать своим горлом, не склонность недоучки к поучениям, не желание пустозвона поиграть святынями прошлого, пользуясь их безответственностью, не тщеславие, что поношением мстит за бессилие, не неудержимая болтливость отчаявшегося, у которого нет сил молчать.

Слишком много всего происходит между землей и небом, в теснине мозга, в грудной клетке, в протянутой руке, в улыбке и усмешке, мертвом подобии улыбки, слишком много, я говорю, чтобы моя рука взялась за писания, своим ядом приумножающие грязь.

Речь пойдет здесь о Баице, которого люди посадили в переметную суму, чтобы он стал Мехмед-пашой, а потом убили, чтобы он больше им не был. И обо мне, его Телохранителе, который добился этого подвигами, отвагой и лицемерием.

Я просил:

судьба,

сделай так, чтобы я не влачил тяжкую участь султанского конника, чтобы поутру, пока конница стоит, выстроившись боевыми рядами, и войсковые имамы, завывая, выводят молитвы о счастливом исходе сражения, я не цепенел от ужаса и страха, а под вечер не пересчитывал павших товарищей и старейшин и не закапывал их в окропленные известью ямы,

ты, всемогущая и своевольная, ты, что все даруешь людям, приблизь меня к Мехмед-паше, чтобы и мне от сладких яств перепали крохи, чтобы и я золотыми бляхами украсил свою грудь, чтобы и мои алкающие взоры насытились видом сверкающих роскошью стамбульских палат…

а уж остальное я сам на себя возьму.

Так молил я однажды, по горло сыт войною, не зная, что мое желание это одно, то, что мне действительно нужно, это другое, а единственный выход заключается в третьем.

Силач-единоборец Андраш стоит с палашом в руке и вызывает на поединок. Никто из турецкой орды не решается из строя выступить. Я коня стреножил и в орешнике схоронился, потому что, о люди и братья, не охотник я до драк и саблей махать люблю разве что по улице муравчатой — девок пугать. Хватит с меня имамов войсковых, и поединков, и скитаний.

Может быть, еще одна сеча обойдет меня стороною. А имамы войсковые, ищейки натасканные и подкупленные, пронюхали, где я, открыли меня, о-о, люди, о-о, братья, и на руках вынесли к войску, лицемерно уверяя, будто легкий сон сморил героя, легкий сон сморил под густой сосною.

Заулюлюкали тут войсковые имамы, загикали сотники и тысяцкие, а ну-ка, Пловоед, крыло соколиное, давай, не зевай, юнак,

раззудись, плечо богатарское,

размахнись, рука слуги царского,

тут тебе, курва, война, а не постоялый двор в Сараеве, даром, что ли, скотина, царский грош тебе в карман идет?

Вышел я, вытолкали меня товарищи, вытащили имамы войсковые с молитвой и выкриками подстрекательскими. А у меня от страха медвежья болезнь сделалась. Андраш-то ведь от Каракумов до Венеции геройством славится. И хоть бы витязем был. А то беглый мужик из Канижи. У него от жажды крови турецкой и размах втрое злей, и удар втрое крепче.

За ту сотню аршин, что меня от него отделяла, несколько собрался я с духом.

Ощерился, как и подобает хорошо науськанному псу. Мы, рыцари одиночных боев, самые что ни на есть свирепые болваны и на том и на этом свете, у каждого из нас на совести столько мерзостей, сколько не снилось ни одному стамбульскому доносчику, а все из-за отвратительной болезни, из-за неутолимой жажды прославить себя подвигом. Встал я перед Андрашем. Откидывает он косы свои молодецким движением за плечи, повязывает их тонким ремешком, чтобы на глаза не лезли. И скалит зубы: ага, так, значит, вот ты какой, Музафер Пловоед, сын Абдуллахов! А ну-ка, подойди сюда, герой, себя покажи, на других посмотри!

Обошли мы один другого, примериваясь, каждый сам себя руганью подбадривает. Тут я незаметно от ихнего, и нашего войска выхватил короткий кинжал и всадил его прекрасному Андрашу в мочевой пузырь — а это наиподлейший удар в кровавых единоборствах. Подскочил я к нему добить его саблей. А он левой рукой вынул кинжал из раны, правой палашом взметнул, не подходи, мол, и говорит так, чтоб войскам не слышно было:

— Стыдись, Музафер Пловоед, нешто так геройскую славу зарабатывают!

Глаза его остекленели, правая рука к земле поникла. Я сбоку зашел и саблей взмахнул.

Загикали, засвистели имамы войсковые, сбежались ко мне товарищи и старейшины, грянули барабаны, прославляя подвиг Музафера Пловоеда. За мое геройство сотник мой получил кошелек дукатов, двести дунумов[51] угодий и сорок два крестьянина в Валевском округе, войсковой имам — тугой кошелек и дом с садом в Венгрии, а я — славу, кусок жареной баранины и саблю навостренную. Да еще напутствие, не спать в