Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Сказать?

— Скажи! — отвечал Еглич, ударяя себя в тощую грудь.

Ловро залез на стол и, покачиваясь, начал:

— Вы, вы, вы, вы, вы…

— Ты что! — Юрий схватил его за руку. Но Ловро отпихнул его ногой. Юрий с размаху ударился об стену.

— Вы, вы все — сволочь буржуйская…

— Бе-е-ей! — заорал Еглич.

— Вам бы все только пить да с бабами валяться, разрази вас гром!

— Анархист! — крикнул красный от злости Пезир и подмигнул Юрию, но того уже не было рядом. А Ловро продолжал:

— Какое вам дело до социализма! И зачем я не родился лет на сто позже, чтобы вас и не видеть вовсе…

Он еще раз оглянулся вокруг и захохотал:

— Высказал я вам все, да? На собраниях вы мне слова не даете! Ну хоть здесь скажу, что думаю. Но погодите, это только моя исповедь! Искупление еще придет!

Он слез со стола, обнял Еглича за шею, и они вдвоем запели: «Раз льется кровь, пусть льется и вино».

Карлинца встала и сердито захлопнула дверь. Я зажмурился — будто в кино, когда оборвется лента, — и снова открыл глаза.

— Совсем сдурели, — сказала она грустно. — Какое же это веселье? Слушай, курьер, — зашептала она, — мы с тобой организуемся по-другому. Отпразднуем-ка вдвоем мое тридцатилетие.

Она обняла меня и притянула мою голову на свою разгоряченную грудь, говоря:

— Уж поверь мне, мы, женщины, скорее можем забыться. Это вы, мужчины, все осторожничаете, теперь, все пошло наоборот.

Я сам не мог понять, кто это со мной рядом — та сестра с мышиными зубками или Люция. Я чувствовал только, как кровь горит у меня в жилах, как она бьется в висках. По всему телу разливалось тепло и приятная усталость. Вот так бы и лежать долго-долго. Я чувствовал, как ее мягкие волосы ласкают мне лицо, как она прижимается ко мне голой грудью, вся трепещущая, теплая. Но вдруг все исчезло, снова возникли кошмары. Я опять видел лес, палатки, разбитые среди скал или в кустах, и слышал голос темноволосой девушки в фуражке: «Да ты, милый, уже начал гнить». Мне показалось, что она похожа на Люцию, на ту Люцию, которая мне сказала: «Ты странный человек». Я снова увидел полутемную комнату и выцветшие глаза Нины. Они все время смотрели на меня, пока я считал: двадцать первый год — значит, восемнадцать, тридцать — тридцать — тридцать два года, Мадонна! И вдруг я оказался в закусочной с одноглазым Мишко. Мы говорили, говорили и все никак не могли договориться. Почему мы не можем с ним договориться? Вдруг появился Пезир — в глазах у него стояли слезы оттого, что я его ударил. Он обнимал Люцию и лез ей под юбку, а она похотливо хихикала. На столе стоял Ловро с поднятой рукой в позе пророка Моисея и кричал: «Вы все сволочи!» Он и Еглич пели: «Раз льется кровь, пусть льется и вино», и стонал патефон, он стонал до тех пор, пока игла не попала на стертую бороздку, и послышалось «гвардии майор, гвардии майор».

Забытые или полузабытые события со страшной быстротой возникали из бездны забвения и сна, и я видел себя со стороны, как в кино: рано состарившийся инвалид сидит на корточках в шкафу, где уборщица держит веники, и плачет из-за людей. Я, я, который участвовал в освобождении Европы, помогал поставить мир с головы на ноги, я дрожал из-за патефона. Меня охватило дикое желание бежать, бежать и кричать изо всех сил. Здесь не поможешь ни винтовкой, ни пистолетом. И вообще ничем не поможешь. Сюда надо прислать других людей — делать революцию. Не инвалида, который едва умеет писать, у которого «комплексы» и который в лучшем случае понимает, что пишут в «Вестнике инвалида».

Я так хотел закричать, что проснулся.

Сначала я не мог понять, где я. Рукой я коснулся чего-то очень холодного. Ну, конечно, я же лежу в ванне, а рядом — открытое окно. Судя по всему, на улице уже день. Туманный день после ясной ночи. Я приподнялся и осторожно, чтобы не разбудить Карлинцу, вылез из ванны.

Как мы там очутились! А, это она додумалась. Она сказала, что дома у нее нельзя, потому что после смерти мужа к ней вселили кучу народа. А тут просто замечательно, как нарочно приготовлено. Мне было все равно. Почему бы мне не валяться в ванне, если я уже валялся по оврагам, по свалкам, спал на сеновале, в горах, лежал в палатках, на носилках и бес его знает, где еще.

Карлинца спит, поджав под себя ноги, под головой у нее подушка, снятая со стула. Она улыбается во сне. «Может, ей снится что-нибудь хорошее?» — подумал я и тоже улыбнулся. Я взял пальто и укрыл ее до подбородка — она вся раскрылась, а в умывальной было холодно.

Графин с вином все еще стоял на полу. Я взял его и отпил глоток. Сморщился и выплюнул эту кислятину в раковину. Оделся, приоткрыл дверь и осторожно выглянул в коридор. Нигде не было ни души. Значит, вечеринка кончилась. Везде стоял запах вина и табака. Я зашел в комнату, запер футляр патефона, перевязал его веревочкой и поставил у входной двери, а сам на цыпочках заглянул в умывальную. Карлинца все так же спала и улыбалась. Я невольно протянул руку и коснулся ее темных волос. «Как шелк!» — подумал я и тихо выскользнул в коридор.

Я открыл входную дверь, взял патефон, захлопнул дверь и пошел вниз по лестнице.

Когда я вышел на улицу, у меня было приятное чувство человека, который после долгого перерыва вернулся к своим обязанностям без чьего-либо приказания, вроде «курьер, отнеси патефон». Я подумал: «Опять туман, и Эльзу, конечно, мучает ревматизм, а тут еще патефон!»

Я лежал одетый на застеленной кровати. Горел свет, потому что в комнате не было окна. На столике у кровати стоял патефон, на нем с легким потрескиванием крутилась пластинка. В углу стоял шкаф, рядом с ним — столик и на нем пустая ваза, на стене висел автомат с прикладом, на котором я сам вырезал для украшения звездочки. Где-то там стояли еще два стула.

Я лежал, уставясь в потолок, и слушал патефон, который шепотом пел: «С ними я не пел, я не веселился».

Кто-то постучал. Я не ответил. Дверь открылась. На пороге стояла Карлинца. Она оглядела комнату, будто кого-то искала. Потом вошла и спросила:

— Что это с тобой, а? Да останови ты этого дьявола. — Она сняла иглу с пластинки и присела