Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— А ведь мы с тобой знакомы, пе-ре-страховщик!

Он так и застыл, выпучив глаза и разинув рот. Кто-то потянул меня сзади. Я обернулся. Это была Карлинца. Она улыбалась и кивала мне головой.

— Идем со мной, ты же мне обещал помочь варить кофе!

Ни на кого не глядя, я повернулся и пошел с ней.

На газовой плитке кипела вода. В углу стояли пустые бутылки. Марьета, стоя около умывальника, брызгала себе в лицо холодной водой. Окно, выходившее в сад, было открыто, и через него сиял кусок ясного звездного неба.

— Завтра будет мороз, — заметила Карлинца.

Мы присели на скамеечку рядом с плиткой, стоявшей прямо на полу.

— Угу, — пробормотал я, все еще встрепанный и раздраженный. Я осмотрелся и только тогда заметил, что в ванне кто-то шевелится. Слышался приглушенный плач.

— Не трогай, не трогай, — сказала Карлинца. — Это Магдалена. Забрало ее немножко, вот и плачет. Я постелила ковер в ванну и уложила ее. Пусть отдохнет, бедняжка. Ну и вино выбрал Юрий. Ударяет и в голову и в ноги. А Магдалена всегда плачет, чуть выпьет. Из-за детей, понимаешь?

Из комнаты опять послышалось «трам-там-там, там, в тени прохладной».

— Ну и налакались же. — Карлинца высыпала кофе в кипяток и накрыла его крышкой. — А все-таки они оба мировые парни, правда?

— Угу, — пробурчал я, пытаясь понять, почему же все-таки Магдалена плачет. Пришла веселиться и вдруг плачет. Я все время пытался заглянуть в ванну, но ничего не видел, потому что ванна была глубокая, а в Магдалене всего-то, наверное, килограммов пятьдесят.

Марьета кончила брызгаться, вытерла лицо и молча вышла. Карлинца сидела тихо, глядя на голубой огонек плитки, шипевший под кофе, и улыбалась своим мыслям.

Я взглянул на нее и вдруг подумал: а вот Карлинца совсем не дерет нос. Наверное, ее тоже жизнь не гладила по головке.

Почувствовав мой взгляд, Карлинца сказала странно звенящим голосом:

— А Люция сегодня здорово задается, правда?

Я не знал, что ответить.

— Это потому, что Пезир за ней ухаживает. Она надеется, что он на ней женится. И она станет барыней. Но как она ошибается! Мадонна, это от нее так же далеко, как луна.

Я опять не ответил.

— А Пезир тоже заблуждается. Он думает, что он у нее будет первый. А с ней уже переспал один из милиции, это было после первомайского вечера. Она потом делала аборт. Да и начальник тоже не упустил случая.

— Черт побери! — изумился я.

— А ты думаешь, она и вправду такая недотрога? — Карлинца улыбнулась.

— Но я же ничего не знал, — резко ответил я, чувствуя, что в горле у меня все пересохло.

— Пить хочется, — сказал я, помолчав, и оглянулся на дверь.

— Погоди минутку. — Карлинца вскочила.

Она вышла и вернулась с графином и двумя стаканами. Налила, подняла свой и сказала:

— Выпей хоть раз за мое здоровье, курьер! Сегодня мне исполнилось тридцать лет. Прощай, молодость!

Удивленный, я посмотрел ей в глаза. Они были печальные и чуть лукавые.

— Твое здоровье!

Я поднял стакан, чокнулся с ней так, что вино выплеснулось, и залпом выпил.

— Мне тоже что-то около тридцати, — вспомнил я и подумал, что она пьет со мной не от хорошей жизни. Наверное, просто не с кем больше.

Карлинца вытянула руки, обняла свои полные ноги, как девочка, и сказала с упреком:

— Ну почему ты такой нескладный, а, курьер?

Я не сразу понял, что она хочет сказать, и Карлинца громко засмеялась.

— Я глупая гусыня, — сказала она, — болтаю все, что в голову взбредет. Это плохо, да?

— Почему? — сказал я, но подумал, что сам говорю не то, что думаю. Наверное, человеку легче, если он может высказать все, что он думает и чувствует.

Карлинца погладила меня по руке.

— Слушай, курьер! — зашептала она. Я не решался взглянуть ей в глаза. Я видел только ее маленькую смуглую руку, лежавшую на моей, широкой и костлявой.

— Послушай-ка, курьер, у тебя так не бывает, когда сам не знаешь, что с тобой творится: то хочется смеяться, то плакать?

— Ах, вот что! — я обрадовался. От ее прикосновения по моей руке разливалась приятная теплота. — Бывает, — ответил я. — Не знаю, почему, но бывает. Я вдруг становлюсь как маленький.

— Видишь ли, — продолжала она. — У меня сейчас такое настроение. Завтра пройдет, и я сама над собой буду смеяться. Как-нибудь я тебе расскажу о себе.

— Это так, — оживился я, — как бывает со мной, когда болит отрезанная рука. Веришь?

Я хотел сказать: это непривычно, это — как потерянная мечта, как полузабытая первая любовь. Но не сказал: во-первых, у меня перехватило горло, а во-вторых, я не умею говорить о таких вещах.

— Да, правда, — улыбнулась Карлинца, — похоже. Да, да.

Мы помолчали. На плите клокотал кофе, в окно проникал свежий ночной воздух. Кофе сварился, и Карлинца принесла чашки. Первую чашку она налила мне. Затем она стала разливать кофе, а Марьета относила чашки на металлическом подносе в комнату.

Тем временем я усердно подливал себе из графина, Поглядывая в комнату, — дверь была открыта настежь. Мне вдруг стало казаться, что я наблюдаю все это откуда-то из другого мира. Наблюдаю спокойно и трезво, и меня это не касается.

Все также надрывались Еглич, Ловро, приемник и патефон. Мадам Эльза со скучным лицом надевала пальто. Перед тем как уйти, она просунула свою рыжую голову в дверь умывальной и спросила меня, принесу ли я патефон завтра утром. Разумеется, принесу. По выражению ее глаз было видно, что она мне не верит. Пезир сидел у стола, держа на коленях Люцию, Люция смеялась, показывая все зубы. Глаза у Пезира были мутные. Одной рукой (я видел под столом) он шарил у нее под юбкой. Юрий был совсем еще трезвый, потому что начальник ушел совсем недавно. Теперь, отправив домой свою больную жену, он пытался поцеловать Эвицу. Девушка с отвращением отталкивала его, упираясь обеими руками в его толстую шею.

Магдалена вдруг поднялась с видом лунатика, огляделась и вылезла из ванны. Протерла покрасневшие глаза и молча исчезла в коридоре. Карлинца что-то крикнула ей вслед, а потом спокойно продолжала разливать кофе.

Тем временем Альбинца забралась на стол, приподняла юбку так, что я видел подвязки ее чулок, и начала шаркать ногами, будто собиралась танцевать уанстеп. До стола неверными шагами добрался Ловро. Он сгреб ее в охапку и одной рукой резко поставил на пол.

— Свинья на столе! — зарычал он.

Альбинца испуганно завизжала. В дверях показался Еглич.

— А ну, танкист, стукни ее, змею этакую, подлизу! — заорал он.