Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Ой, Ловро, — защебетела вдруг Карлинца, — что с тобой случилось, бедненький? Ты что, задавил кого-нибудь?

Шофер шлепнулся на первый попавшийся стул и изумленно посмотрел на Карлинцу, потом на Еглича.

— Это что за гусыня? — спросил он, с трудом ворочая языком, и ткнул в нее пальцем.

— Кар-рлинца, н-наша Карлиноч-чка, — загрохотал Еглич, не сводя глаз с графинов.

— Так это ты? — удивился шофер. — Это у тебя волосы таким растрепанным пучком, точно куриный зад? Да еще и кораллы на шее? На матерь божью быстрицкую ты похожа, Карлинца. Тебя изуродовали. Изуродовали, это точно. Такой я тебя еще не видел, пропади я пропадом.

— Да что ты вообще видишь, кроме дорожных знаков и постовых? — надулась Карлинца.

— Кое-что вижу, — гордо отвечал Ловро. — Море бутылок и океан вина. И мы им зальем всю эту нечисть. Хотя следовало бы ее утопить. У-то-пить, понятно?

Вошел Юрий со своей женой, полной вспыльчивой женщиной, страдавшей камнями в желчном пузыре, а также ревностью и религиозными принципами. Вслед за ними появились бухгалтерша Марьета с Альбинцей, Марьета на ходу рассказывала о, том, с каким трудом ей удалось уложить детей. Но Альбинца слушала ее невнимательно. Потом вошли Люция и Магдалена, как нарочно вдвоем, и рядом с худой, некрасивой Магдаленой Люция казалась совершенно ослепительной.

— Ты как цветок. — Пезир поклонился и стал оглядывать Люцию. — Ишь как прибарахлилась! Давай, давай в том же духе.

Люция вполголоса предупредила его:

— За нами идет начальник!

Пезир подпрыгнул, быстро поправил галстук и выскочил на площадку.

Начальник был полноватый мужчина лет сорока, без каких-либо особых достоинств, как внешних, так и внутренних. Он относился к той категории начальников, которые скорее склонны подчиняться, чем действовать самостоятельно, и которых абсолютно не интересуют люди — они их мало знают. Пезир говорил, что он очень предусмотрительный человек и никогда не принимает поспешных решений, а Юрий, наоборот, утверждал, что начальник вовсе не предусмотрительный человек, ибо сам ничего не предусматривает, пока с кем-нибудь не посоветуется. Карлинца же считала, что он задирает нос без всяких к тому оснований и что он в чужом глазу соломинку заметит, а у себя не видит и бревна, Ловро, который возил его на машине и поэтому знал лучше всех, мог сказать только то, что в неслужебное время начальник увлекается историей дипломатии и охотой.

Супруга начальника была намного моложе его и меньше ростом, вся такая маленькая и хорошенькая, будто ее вынули из бонбоньерки. Она всюду и везде держалась за руку мужа. Разговаривая с ним, она всегда тесно прижималась к нему и заглядывала в его маленькие серые глазки. Злые языки говорили, что она очень боялась за него, но и он за нее тоже — с неменьшим основанием. Взгляд начальника прежде всего упал на шофера, который спал, уронив голову на стол.

— Спит, медведь этакий! — заметил начальник. — А я жду, когда он за мной заедет. Так я и знал. Вы, конечно, ему поручили переливать вино?

— Знаете, — отвечал, качаясь, Еглич, — он б-быстро пьянеет. Стаканчик выпьет — и уже готов. Он был ранен в голову или что-то в этом роде.

— Да, да, все это мне известно, — сказал начальник. — Ранен он был, если не ошибаюсь, в спину, и это ничуть не мешает голове, так сказать, нормально функционировать. Да, когда-то он был героем и знал, что такое дисциплина, а теперь ни на что не годен. Просто анархист. Что же касается его головы, то вот в чем дело; он бросал камешки в окно одной девушке, и она хотела его облить водой, но ведро выскользнуло у нее из рук и… ха-ха-ха!

Он глуховато засмеялся и смеялся от всей души. Пезир тоже смеялся. Даже до слез.

Я заметил, что жена начальника смотрит на шофера с нескрываемым восхищением. И правда, было на что посмотреть. Ведь Ловро, наверное, весит килограммов девяносто пять, подумал я не без ехидства.

Входили все новые и новые гости, и вскоре комната была полна народу. В свете ламп закружились голубые облачка табачного дыма. По радио передавали народные мелодии. Пепца начала разносить вино. Юрий усадил меня в углу комнаты. По одну сторону от меня сидела Эвица, молоденькая девушка, которая работала еще только две недели, пугливая и робкая, как серна. По другую сторону от меня села Карлинца. Сегодня она была необычайно зла на язык.

Она непрерывно болтала, оговаривала одного за другим, невзирая на сердитые взгляды Юрия и на присутствие начальника. Для начала Юрий произнес трогательную речь — он констатировал, что решение профсоюзного комитета о проведении вечеринки, так сказать, выполнено. Пусть люди познакомятся друг с другом, пусть подружатся и в конце концов пусть поразвлекутся! Ведь в нашем обществе развлечения не запрещаются и не считаются вредными. Отнюдь! Совсем наоборот. Мы, так сказать, поощряем земные радости, мы за то, чтобы люди веселились как можно лучше. Разумеется, не так непристойно, как это делается в капиталистическом обществе (Юрий имел об этом представление, так как несколько раз ездил в командировки в Триест), но достойным образом, прилично, как подобает воспитанным людям. После этого выпили за здоровье всех присутствующих, и в комнате вдруг стало весело и оживленно. Я стал наливать себе сам и все наливал и наливал, не обращая внимания на Эвицу, которая явно скучала и несколько раз пыталась вовлечь меня в разговор. И чем больше я пил, тем больше меня притягивала Люция. В тот вечер она была необычайно привлекательна, в платье из темной шуршащей тафты, с красивой коралловой ниткой на шее и с большим белым цветком в темных волосах. Она сидела рядом с Пезиром и все время смеялась, а он все подливал себе вина и все ближе придвигался к ней. Мне стало грустно. Я вдруг почувствовал, как мне ест глаза. Эвица спросила, танцую ли я, и я соврал ей, что танцую только «коло». Тогда она сказала, что она вообще не танцует, и это показалось мне странным. Потом я уже ничего не видел и не слышал. Голова у меня сама собой опустилась на руку, лежавшую на столе, и перед глазами заплясали знакомые фиолетовые круги.

Меня снова куда-то несли, как тогда, и мне опять казалось, что я плыву на облаках. Потом я очнулся и понял, что лежу на носилках из буковых ветвей, и услышал тяжелое дыхание несших меня людей. Все четверо отдувались, когда приходилось идти в гору, и громко ругались.

— Вот дьявол, — услышал я голос первого, — такой тяжелый, будто в нем не пули,