Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Тут же, где поел, принял Остоя и ислам.

Сел Остоей, а встал Абдуллахом.

Из какого-то мешка извлекли короткий панцирь, саблю и торбу для воинских припасов. Обрядили Остою, воздавая ему хвалу. Для начала поставили его в пеший дозорный отряд, чтобы он мог показать, на что он способен. За это пообещали ему то, о чем прежде он не смел и мечтать, — золото, чин и славу. Разрешили всласть упиться местью.

Не просчитался начальник. Остоя — Абдуллах Добрисалич был у него не первый и не последний горемыка-перебежчик. Только одно поражало: откуда в этом новообращенном такая ненасытность и страсть, алчность и нетерпеливость, словно бы его подхлестывает кто-то.

Однажды на спор Абдуллах съел котел плова один, и ничего ему от этого не было. Отсюда и пошло его прозвище — Пловоед.

Несколько лет спустя после своего перехода к туркам, промозглой поздней осенью, в полдень, Абдуллах Пловоед тащился по равнине раненый, с рассеченной головой и плечами, грязный и обросший.

Подпирался обнаженной саблей, чтобы не рухнуть в мокрый бурьян. Временами остановится, обведет невидящим взглядом бескрайний простор перед собой и скинет тыльной стороной ладони накипь сукровицы с пересохших губ.

Утром четвертого дня дополз он до реки. Распластавшись на жидкой прибрежной трясине, лакал мутную воду с песком, зарывался в нее с головой, проводил рукой по гноящимся шрамам. Холодные примочки приносили облегчение. Потом с усилием подтянулся и сел.

На другом берегу стлался туман. Он видел, как вербы и ломонос льнут к поверхности вздувшейся желтой реки, выплеснувшейся из своего русла. Поплывут, подхваченные струями, запляшут по воде тонкие плети с листвою, кажется, вот уже пустились в путь, но, одернутые гибким рывком, снова возвращаются на место и танцуют на воде, устремляются за ней и снова возвращаются. Ах, и ему бы перебраться на тот берег, опустить руки в быструю стремнину, играть ее струями… Вцепиться в те ветви руками, выскочить на берег и бежать, бежать без оглядки, к другим могучим горам, домой, домой, к очагу, надежности, подальше скрыться от этих налетов с пронзительным гиканьем и свистом!

Но не было брода на реке. Никто не показывался на том берегу, не доносилось оттуда ни голоса человеческого, ни крика петушиного, ни даже мычания коров.

Беспомощный, обхватил он свою раненую голову и заплакал. Некоторое время сидел неподвижно под хлеставшим дождем, подмываемый языками вздувшихся речных потоков. И стонал.

Некуда ему было податься.

Останься он здесь, погоня настигнет его. Шаг вперед — и мутная река подхватит его и понесет, завертит, кидая от берега к берегу, и никто не услышит его криков о помощи и предсмертного хрипа. Какое-то время он еще плакал над собой. Когда вслед за отчаянием им овладели тупое равнодушие, он стал шарить около себя руками, отыскивая саблю. Но сабля осталась в траве, он не взял ее после того, как напился и обмыл свои раны. Окажись она тут, под рукой, он закололся бы. Но ползти за ней не было сил.

А река вспучилась, ревела, подкатывалась под него, лизала ему ноги.

Откуда ни возьмись появились дозорные. Посадили его на коня и свезли далеко вниз по реке до парома.

И дальше ходил Абдуллах в походы по призыву султана или визиря. А дома косил, копал, досматривал, но всегда молчком, под бременем тайного гнета, явственно сквозившего в его тяжелом взгляде и всех движениях. Когда же приходила осень и приносила стужу, нескончаемые ливни и мокрый снег, он дни и ночи, бледный и безмолвный, проводил на лавке под окном. Даже голос любимого сына не мог тогда вырвать его из ужаса, в который он погружался: из хлипкой трясины, где он, бессильный, сидит у самого края бешеных мутных потоков, и никто не откликается на зов его с другого берега.

Однажды пожертвовал он большую сумму на строительство каменного моста на реке, протекавшей под городом; летом она петляла узкой лентой, а весной и осенью мощной лавиной сокрушала берега и опустошала поля. Но встав посреди моста и поглядев на воду, только рукой махнул. И ушел, не дождавшись торжественного освящения постройки.

Камнем не обманешь страх. Мутные валы перекатывались через него, разнимали надвое живую плоть его тела, и две его половины тщетно старались дозваться друг друга.

Никогда никому ни словом не обмолвился он о том кошмарном мороке, что нападал на него в ту пору осени, когда взбесившаяся вода бросалась на свой разбойный промысел. Слепой, испустил он дух в метаниях и криках о какой-то мутной реке, где нет переправы, нет брода. Многочисленное потомство, присутствовавшее при его кончине, не могло понять его мук и стонов.

Задолго до того, как Абдуллаху Пловоеду умереть, когда он был в одном из военных походов на севере, средний его сын, Музафер, принялся однажды чинить старое седло, подковывать коня, проволокой стягивать прорехи на старом отцовском панцире. Мать Зейнеба знала, что все это значит. Присела подле него, обняла и стала упрашивать:

— Не надо, сын Абдуллаха, не надо, молит тебя твоя мать и заклинает, не натирай поводья воском и салом, не правь гладким камнем острое лезвие, брось железо! Ну-ка, отгони хмурое облако от бровей своих, грозный сын мой, улыбнись своей матери!

Оставь!

Эй, выпусти руку!

Брось кнут!

Сыночек, что же ты?

Мать свою кнутом?

Уймись, сынок! Что я тебе плохого сказала?

За кнут этот я могла бы тебя проклясть, обнажить правую грудь, подставить ее солнцу с воплем; спали ее, солнце, за материнскую любовь! Не видать бы тебе тогда счастья во веки вечные. Но я тебя не стану проклинать, хоть ты на меня и поднял кнут. Видишь, я улыбаюсь.

Садись!

Положи мне голову на колени, я поищусь у тебя, ишь ведь грива у тебя, словно терновые заросли у Дринячи, пора тебе выбрить темя, а матери косицу тебе заплести.

Так-то!

Я тебе, сын мой Музафер, наставлений не стану давать, но намедни расспрашивал ты меня об отце своем Абдуллахе, так вот я тебе расскажу то, чего ты раньше не знал.

Была я у матери четвертой дочерью, а мой отец лесничим служил в охотничьих угодьях его светлости графа Варади. И в аккурат, как мне шестнадцать сравнялось, на ту пору, когда зайчихи вторым весенним приплодом разрешаются, налетели на нас турки. Село подожгли, всех мужчин перебили, детишек малых истребили, девочек на колья посажали, мальчиков увели куда-то. А нас, кто повиднее был, поделили между самыми смелыми, куда других подевали, того не могу тебе сказать.