Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Больше я ни о чем не рассуждал. Возможно, те, кто рассуждает, не могут вообще сохранять верность. Ибо, как говорит Бакия, мысль, наполовину зрелая, — сомнение.

Веселый Феридун-бей, служивший при Мехмед-паше и ходивший у него в любимчиках, сказал, что я остался бы верен паше, даже если бы паша сам себе изменил. Но после того, как однажды я услышал из уст этого образованного и развязного красавчика, что, дескать, я сторожевой визирев пес, любимый, но все-таки пес, я не хочу о нем вспоминать. Боюсь в отместку сказать о мертвом хуже, чем он того заслуживает. И тем согрешить перед Мехмед-пашой, усомнившись в его выборе друзей. А он был в том непогрешим. И оказал мне честь, сделав меня одним из доказательств этого утверждения.

Я ел остатки с его стола. Он любил хорошо прожаренное мясо, яблоки, кислое молоко и нашу романийскую ячменную затируху с брынзой. Начал я телом дрябнуть, полнеть. Испросил разрешения в те часы, когда не должен был сидеть или лежать у визирева порога, уходить в поле, упражняться.

Однажды, проезжая верхом через площадь, увидел я работорговца. За стройную, безмолвную румынку в тонкой рубахе была назначена высокая цена, слишком высокая для собравшихся покупателей. Я потрогал ее икры, грудь и руки, заглянул в глаза, и точно острой стрелой пронзила мне сердце ее красота. Велел я работорговцу убрать ее с помоста, а сам опрометью во дворец и — к паше:

— Дозволь мне привести себе жену, голоса за стеной ты ее не услышишь!

Рассмеялся паша, кинул мне кошелек, чтобы выкупить ее, вымыть, прибрать и одеть. Я сам ее омыл, влюбленный и дрожащий, приговаривая нежные слова и страстно желая ее тела. Как молитву, твердил я шепотом ее имя и гладил ее плечи и спину. А когда я нарядил ее и посадил к себе на колени, Соколович окликнул меня из своих покоев:

— А ну-ка, покажи, что ты себе за кобылицу привел.

Я ввел ее к нему, гордый и влюбленный и в нее и в него, он ее во все стороны повертел, оглядел, потрогал, сдернул покрывало, вскрикнул при виде ее лица, за ухом поскреб и после долгого кручения усов достославный и несравненный наконец проговорил:

— Музафер, к чему тебе такая женщина! Найди себе что-нибудь попроще и потолще! А это не для тебя. Пусть ее отведут в мой гарем! А тебе я к тому кошельку серебра еще один прибавлю, и будем с тобой квиты!

У меня в глазах потемнело, пошатнулся я, и чуть было не погиб в тот миг Мехмед-паша Высокий. Но дьявол бы побрал мою жадность! Прикинул я в уме, что́ я получаю вместе с кошельком серебра и визиревой благодарностью и чего лишаюсь, отказавшись от женщины, и склонился в поклоне…

Достославный и несравненный Мехмед-паша, дав ей под зад шлепка и причмокнув языком, проводил ее до дверей, наказывая евнухам присмотреть за ней хорошенько. В ту ночь я в одиночестве рыдал у себя в комнате, а визирь спал с румынкой в гареме. Утром меня растолкали чуть свет, говорят, Мехмед-паша тебя кличет.

Он сидел на подушках мрачный и невыспавшийся.

— Подойди сюда! — сказал он строго и, схватив меня за ухо, стал драть, другой рукой хлестан куда ни попадя — по щекам, по шее, по зубам, по глазам.

— Ах ты, кобель боснийский, и когда это ты поспел до меня ее опоганить? Ты что, подождать не мог! Вот тебе, вот тебе… В другой раз спрашивать будешь… Ах ты, скотина похотливая, или ты ее прямо в бане притиснул… Так хоть бы сразу призналась, а то ведь, потаскуха, до самого рассвета дотянула!.. Теперь сам с ней спи, мне она не нужна! О-о, до чего же я докатился! Подбирать объедки после Музафера Пловоеда, о-о, люди! Убью тебя, падло!

Я пал перед ним на колени, лобызая его туфлю, подол и руки, ибо давно уже стал скотом и ничтожеством, довеском к его величине, не имеющим собственной ценности. И во всем чистосердечно признавшись и покаявшись, что допрежь мудрейшего из мудрых целовал и ласкал я милую сердцу моему стройную румынку, клялся, что никогда больше так не поступлю.

Вернувшись от него к себе, бросился я на циновку. И, катаясь по ней, выл и рыдал, раздирая на себе одежду, грыз половицы и руки свои от ревности, от тоски по глазам красивой румынки моей, от унижения, от жалости к себе, презренному и низкому, раболепно давшему такое обещание. Вместо того, чтобы подарить ему ударом ножа в подреберье!

Десять дней спустя он бросил вскользь, что отдал румынку одному помещику с Родоса как сдачу в каких-то высших государственных расчетах.

Я воздал хвалу его мудрости, и он никогда не узнал, какой болью отозвалась в моем сердце погибшая моя любовь.

Не знаю, таковы ли порядки были в империи или дело заключалось в дарованиях визиря, но возвышение его было подобно восходящей над туманным горизонтом звезде, все выше устремлявшейся к лучезарным и сияющим глубинам неба. Со смертью Хайруддина Барбароссы, непревзойденного морского волка всех времен, Соколович был единственным, кто мог стать его преемником, иными словами — единственным, на кого могла обратиться благосклонность султана Сулеймана. Находчивость и резвый ум давно уже снискали Мехмед-паше особое расположение султана, но более всего ценил султан изобретательность паши при устройстве дворцовых торжеств, которым он один мог придать нужное великолепие и блеск.

А после женитьбы на дочери Селима, внучке Сулеймана, Эсмихане, паша и сам не мог бы предсказать, куда он дойдет в своем возвышении. Ни жена Селима Нурбану, урожденная венецианка из дома Бафо, захваченная в плен покойным Хайруддин-пашой Барбароссой и подаренная Селиму, ни Мибримах, сестра Селима, ни свора их приспешников, ненавидящих Мехмед-пашу, не могли воспрепятствовать его возвышению, помешать его планам или сорвать его предприятие. За его спиной стояли Соколовичи, обращенные им в мусульманство, выученные и поставленные на самые уязвимые места империи, за ним был влиятельный и вкрадчивый ученый Абусауд-эфенди, Пияла-паша, Синан Мимара, ему привержено было то ли из почтения, то ли из страха большинство владетельных бегов, а султан Сулейман, престарелый и больной, прежде трепетавший перед своей женой, а после ее смерти — перед несуществующими убийцами, одному только этому ловкому, изворотливому, не знающему снисхождения слуге и оказывал свое доверие.

Так мне ли, Музаферу Пловоеду, голодному и грязному конному вояке, не почитать его в душе следующим после бога, ставя его намного выше матери, не говоря уж об отце!

Близость светила