Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

class="p1">Участь молодого хамзевия оставляла меня почти равнодушным. Уж если рухнул тот, чья ненависть могла достичь того, чего не достигнет изощренная мудрость, что ожидать от бледного святоши с его рассудком, отуманенном в посте и одиночестве избыточными выделениями желез и вообразившим, что он один способен решать судьбу империи? Отлупить бы его школьной указкой, надрать прозрачные маленькие уши и отправить домой, а кадии наказать оделить бедолагу деньгами и женить, авось угомонится.

— А я тебя где-то уже видел! — проговорил Мехмед-паша Высокий, когда к нему подвели молодого фанатика в потертой хламиде и заляпанных грязью разбитых деревянных сандалиях на босу ногу. — И, помнится, несколько раз милостыню тебе подавал. За что тебя схватили?

— За дело.

— Ты правда хотел меня убить?

— Я только ждал удобного момента.

— Развяжите его! Садись! Вот так! Принесите ему поесть! Скажи — откуда ты, тогда я буду знать, что ты любишь.

— Я из Орловича. Но приносить ничего не надо. Это лишнее.

— А если я прикажу?

— Я принадлежу к хамзевийскому ордену. Ты знаешь, чему учит наш устав. Ты перебил почти всех его последователей. В нашем толковании смысла жизни и назначения человека отсутствует слово послушание. Есть лишь понимание и согласие. Поэтому не трудись приказывать. Не утруждайся и угрозой смерти, — этим ты ничего не добьешься.

Мне был поначалу смешон этот странный убогий отшельник. В этих чертогах лишь ратной славе, богатству и державному уму позволялось обнаруживать свои достоинства, но и те не должны быть выше визиревых колен. Усмехнулся и Соколович, но он был не из тех трусов, которые, чтобы унизить противника, подначивают других смеяться над ним. Уверенный в том, что перед ним блаженный, визирь хотел сполна насладиться собственной мудростью и великодушием.

— Отлично, друг, но почему ты именно меня избрал жертвой своих замыслов? Не повинен ли кто-нибудь другой в твоих несчастьях, о которых я ровно ничего не знаю?

— Я совсем не несчастен. Напротив!

— Тогда остается одно объяснение — распущенность!

— Множество правдивых свидетелей подтвердит, что распущенностью я никогда не страдал.

— Тогда что же?

— Долгая история. Боюсь, до казни, которой ты обычно завершаешь беседы с противниками, мы бы к ней и приступить не успели.

— Не умеющий говорить коротко и в мыслях неточен.

— Вот ты визирь, а пользуешься избитыми изречениями из первых уроков стилистики. Я могу сказать коротко, но великий визирь меня не поймет.

— Значит, моя ограниченность — следствие того, что я великий визирь?

— Именно так.

— Н-но, попробуй скажи коротко, может быть, я все-таки пойму тебя, хоть я и великий визирь, ха-ха-ха!

— Почему я намеревался тебя убить? Крепостные стены этой державы украшаются человеческими головами. Ты тот, чьи уста изрекают волю ужасного явления, называемого вами султанской властью. Ты его мозг и его карающая рука. Ты — главный виновник. Понятно ли я выразился?

— Вполне.

— Я доволен. Мне можно идти?

— А если бы ты, юноша, был визирем?..

— Я полагаю, великие визири не нужны.

— Предположим, султаном.

— Я полагаю, и султаны излишни.

— Слова, достаточные для того, чтобы умереть в страшных муках. Но я сегодня в добром настроении. Хорошо, тогда скажи, как бы ты назвал представителя необходимой власти?

— Я не считаю власть необходимой.

— Но на чем бы тогда держалось государство?

— Зачем оно, государство?

— Но как бы тогда люди договорились об охране имущества, свободы, веры, не будь власти?

— От кого охранять?

— От других государств.

— Я и другие имел в виду. Не одно турецкое.

— Абсолютное незнание жизни! Боже, какие наивные простофили размышляют о судьбах исламской империи!

— Я вначале высказал опасение, что великий визирь меня не поймет.

— Не только визирь.

— Главным образом, визирь.

— Послушай, юноша, отдельный человек может существовать только в крепком сообществе. Залог справедливости зиждется на нерушимой четкости законов и силе его исполнителей. Кто оспаривает преимущественные права визиря перед водоносом, тот или сумасшедший, или метит стать визирем незаконным путем.

— Типичная схоластика! По-моему, это из учебника для третьего года обучения в янычарской школе. Так воспитывают сознательных убийц…

— Но послушай-ка ты, мерзкий поганец!.. — взорвался визирь, бросаясь на него с кулаками, выведенный из себя, уязвленный, разбитый, и именно эта вспышка бешенства служила осужденному лучшим доказательством его триумфа, он улыбался, довольный, насколько это было вообще возможно в его положении, когда после перенесенных страданий он примирился со смертью. Полагая, что визирь сейчас собьет его с ног, молодой человек обвел нас всех быстрым и теплым, гордым и несколько язвительным взглядом, как бы прощаясь с нами и прощая нас со своих победных высот. Я сделал мгновенное движение глазами, всем телом, давая ему понять, чтобы он держался до последнего, не сдавался и знал, что я тут и не оставлю его, а почему я это сделал, я, никогда особо не уважавший так называемых ученых мужей, не знаю и сам. Он удивился моему безмолвному знаку и, не поверив сразу, снова внимательно на меня посмотрел, но, после того как я уверил его в том, что он не ошибся, опустил глаза, видимо, желая сосредоточенным молчанием подавить волнение от этого неожиданного открытия. А может быть, уберечь меня от дальнейшего опасного проявления моего соучастия.

Визирь его не тронул. Только метался вокруг юноши, потрясая кулаками, и гремел о том, что власть необходима, что ее устройство невозможно без многоступенчатого распределения обязанностей, неизбежно ведущего к привилегиям, в свою очередь способствующим расширению высших полномочий… он исходил негодованием, брызгал слюной, цитировал Коран, свод законов, историю османлиев, поэтов, приводил цифры налогов и доходов, между тем как молодой хамзевий стоял, уставясь на свои тяжелые разбитые деревянные сандалии, вызелененные напластованиями тюремной жижи, и молчал, озаренный ровным светом внутреннего удовлетворения, с терпеливой улыбкой снося глупости, каких немало приходилось ему, по всей видимости, выслушивать. А если и не приходилось, тюрьма была прекрасным опровержением гимну власти, пропетым человеком, ни разу не испробовавшим на своем горбу державных батогов. Так он стоял, понурившись, и я поймал себя на том, что и я, неподвижным взглядом исподлобья наблюдая со страхом за распалившимся в ярости визирем, в то же время чему-то тихо, улыбаюсь. Я боялся, как бы он не вытянул саблю из ножен или не сорвал со стены короткое копье, в подтверждение заботы султанской власти об отдельных людях, не разделяющих ее самоуспокоительных иллюзий. Бунтующий Касим на первых порах был мне ближе, ибо он говорил языком, доступным мне, бывшему служаке с границы. От юноши веяло каким-то холодом потустороннего мира. Но постепенно он подчинил меня себе. А может быть, я сам бросился под его власть. Я всей душой желал, чтобы он одержал победу, чтобы мы одержали