Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

Соколович заметил язвительную невозмутимость юноши, с мудрым терпением ожидавшего, когда глупость истощится сама собой. И тотчас же умолк.

— Злорадство, молодой человек, есть следствие недостатка доводов. Ты… и тебе подобные отстаиваете так называемую свободу. Но что это? Свобода! У каждого водоноса, у каждого ворюги, у каждого забитого крестьянина свое представление о «свободе». И каждый считает, что только его понимание свободы истинное. А дело между тем в том, что все хотят иметь больше, чем они имеют. Свобода — это устойчивость. Но устойчивость невозможна без решительной, на жестких законах основанной силе. Такова…

— Философия сапога и кнута!

— И это все, что ты можешь возразить?

— Ты, вероятно, земляк, страдаешь бессонницей, обычным недугом сановников с нечистой совестью и философов, которым собственная система не до конца ясна. И теперь убиваешь время, забавляясь моими страданиями. Или ты забыл, где я только что был…

— Я предлагал тебе пищу. Могу предложить чистое белье и постель.

— Вели отвести меня туда, откуда привели! Больше я не хочу говорить.

— Ты еще не все сказал, о чем я тебя спрашивал.

— О власти? Ах, для человека, глубоко постигшего Ибн-Халдуна и шейха Бадреддина, это уже приевшаяся материя. Но, коль скоро ты настаиваешь, изволь… Я думаю, власть возникает из животного инстинкта к порабощению, ибо в каждом из нас живет страх быть порабощенным. Утвердившись, власть всеми силами будет доказывать свою необходимость. Окончательно окрепнув, она провозгласит себя земным божеством, свободным от каких бы то ни было обязательств простых смертных, кроме единственной обязанности стоять над ними. Сколько голов скатилось с плеч, прежде чем установилась та власть, которой ты теперь творец и вершитель? Пока ты жив, ты за нее отвечаешь. Я лишь хотел ударом ножа под ребра воздать тебе за все благодеяния, которыми мы, подданные этой державы, пользуемся по твоей милости, и милости тех, кому ты служишь и кто служит тебе. А заодно рассчитаться с тобой за кровавую расправу с хамзевийским орденом, к которому и я принадлежу и чей устав не преступлю, хоть ты меня на кол сейчас сажай.

— Значит так?

— Так! А теперь позволь мне идти или в тюрьму, или на казнь! Мерзко мне тут находиться.

— Музафер! — крикнул визирь.

А я стою, как стоял, погрузившись в грустные размышления о том, что снова я упустил случай совершить нечто и мне самому неясное. Возможно, разом вырваться из дремотного застоя жвачной скотины, осуществить мечту и безумный зарок, невысказанный, но скрепленный кровью той памятной белградской ночью, когда я врачевал примочками рассеченные вспухшие губы.

— Музафер! Ты что, осел, оглох? — гремел визирь.

— Прости, паша!..

— Возьмешь троих. С ними доведешь эту падаль до западных ворот. Там отсечешь голову. И оставишь псам. Понял?

— Могу ли я, паша, просить тебя помиловать его? Я тебе долго и безупречно служил, о награде никогда и не помышлял, не то чтобы вслух говорить об этом. Прошу тебя, отпусти его!

— Не бреши! Делай, что велено!

Я пал на колени, вцепился в его подол, зарылся в него лицом, заклиная, слезно моля помиловать этого юношу, моля как за себя, хотя, видит бог, за себя я никогда не стал бы просить на коленях, не просил и не буду никогда просить, а за него просил, просил, как за свою непрожитую жизнь, заклинал оставить в живых это бунтарство, это упрямство, это бесстрашие, какое мне не снилось даже той белградской черной ночью, пометившей меня порчей сострадания и благословившей гордостью. Я все тянул подол визиря, пока мощным ударом ноги под вздох не был откинут прочь и не грохнулся навзничь.

— Отправляйся, раз тебе сказано!

— Ладно.

— Что, ладно? Что ты там бубнишь?

— Ладно, — говорю.

— Ты что это, болван? Пошел! А ну, пошевеливайся!

Чтобы избавиться от соглядатаев, тех троих я оставил неподалеку от ворот. Тихо окликнул стражу паролем, велел им отомкнуть узкую калитку для пеших, вывел юношу и, высыпав ему в пригоршню всю мелочь, какая при мне нашлась, попросил отдать мне замызганную, драную хламиду и отпустил его… посоветовав идти быстрее, кратчайшей дорогой, идти, не оборачиваясь, не говоря никому, откуда он и кто. Похлопал его по плечу и повернул обратно… По пути бесшумно зарубил старую дворнягу, обмазал ее кровью саблю, пропитал ею ворот хламиды, вернулся во дворец и швырнул окровавленное рубище визирю под ноги.

— Молодец! — говорит визирь, стоя с растопыренными руками и разрешая слугам раздеть себя и облачить на сон грядущий. — Браво! Ты совершил богоугодное дело. Такие вот… такие опаснее всех. Ну и разозлил же меня этот прохвост! Что такое, ты чего стоишь?

— Позволь мне уйти!

— Куда в такую пору! Шляться? Все притоны греха уже закрыты.

— Домой хочу.

— Домой? Куда домой? В Боснию? Насовсем? Ты что, свихнулся?

— Не отпустишь меня добром, сам уйду.

— Не болтай вздор! Видали вы такого… Велю-ка я траву тебе успокоительную заварить. Подумаешь, полоумного пожалел. Не такой он полоумный, не бойся! Злодея лютого ты в ад спровадил. Выпей ковш чая целебного, ляг, выспись, к завтрашнему дню все снимет, как рукой.

— Домой хочу.

— Не заставляй меня к побоям прибегнуть.

— Больше ты на меня не замахивайся, Мехмед-паша.

— Что, что?

— Замахнешься — зарублю.

— Что-о-о-о! Стража-а-а, сюда! Что ты сказал? Меня зарубишь? Яшар, Шабан, Орхан, живо связать мошенника!

— Кто подойдет, тот будет повинен в смерти паши!

— Да что ты делаешь? Сейчас же убери острие от моей спины, эй, да не дави же так, Музафер!

— Прикажи им выйти!

— Пошли вон! Ну вот, они вышли. Что тебе еще?

— Позволь уйти.

— Гм. Ну-ка, сядь! Что же ты, так бы меня и заколол?

— Заколол.

— Да-а-а! Столько лет я на тебя смотрю, гнида этакая, только что руки мне не лизал и вот… пожалуйста! Дрожишь?

— Дрожу.

— От страха?

— От ненависти.

— Ко мне?

— И к тебе, паша.

— О-о, люди, да ты… просто сам напрашиваешься, чтобы я тебя прикончил.

— Я не напрашиваюсь, паша, чтобы ты меня убил. Мне моя голова дороже, чем тебе твоя. Но только больше ты на меня руку не смей поднимать. А лучше всего было бы и для тебя, и для меня, чтобы ты меня отпустил. Верно я тебе служил?

— Верно. Признаю.

— Многих злоумышленников я уничтожил, прежде чем они смогли к тебе проникнуть?

— Многих. Только это твое ремесло.

— Нет, это не мое ремесло. Ничьим ремеслом это не может быть. А делал я это потому, что ты для меня был, можно сказать, вторым отцом, потому что… потому что… отпусти меня,