Повести и рассказы югославских писателей - Иво Андрич

— Отпустить? Куда отпустить?

— Я сказал — домой.

— А похлебки солдатской не хочется тебе снова на границе отведать?

— Сбегу. Веру переменю.

— О-о, люди, люди! Не позвать ли лекаря Челебия, чтобы он посмотрел… с головой у тебя что-то неладно!

— Не нужен мне лекарь. Пусти меня домой!

— Значит, больше не хочешь мне служить?

— Не хочу.

— Обидел я тебя?

— Обидел.

— Пф, какой же ты мне друг тогда, коли так легко обижаешься.

— Не пустишь, сам уйду. Ты знаешь, какие у нас горы от Дрины до Маглая. Проживу хоть триста лет, ни одна ищейка меня не выследит.

— Будь по-твоему. На завтрашнем диване выправлю тебе тапию на владение землей!..

— Не нужна мне никакая тапия.

— Но-но-но, запальчивость бойцовская еще куда ни шла, а норовом своим не кичись, не перегибай палку! Укроти свою дурь! Как это тебе тапия не нужна? Как жить будешь? Позабыл, что такое Босния. Без милостей султанских или без ножа разбойничьего тяжко там старости дожидаться. Гм! Так, говоришь, при мне служить больше не желаешь?

— Нет.

— Эх ты, глупая башка боснийская! Не понимаю я тебя, не понимаю. Раньше я бил тебя, унижал, заставлял пресмыкаться и вдруг… нет! С таким умом, Музафер, многого не добьешься. Никогда.

— А мне и не надо.

— Брось брехать! Скотина, она скотина и есть! Ведь о чем всю жизнь печешься, от чего седеешь… как не о том, чтобы вас вот одного за другим из дыры из этой, из глухомани, из мрака выволакивать сюда… на свет божий, к людям… С османлиями тут тягаешься, изворачиваешься, чтобы вас повыше пропихнуть, понадежней пристроить. А вы, ослы, едва отъедитесь, встанете на ноги, так снова на свои горы заглядываетесь, упрямые… ишаки… твердолобые болваны… вы… вы… разбойники они, и есть разбойники. Бунтовать, на власть замахиваться, это вы горазды, а нрав разумом укрепить так это нет, а по расторопности и смекалке могли бы шутя управлять державой побольше и похлопотней, чем Османская. Болваны! Ну, иди, проваливай к такой-то матери, я тебя не задерживаю, только потом не скули, когда романийский мороз да голод прижмут, меня не добивайся!

— Не буду, не бойся!

— Марш, пес паршивый! Прочь с моих глаз! Саблю в ножны, и катись откуда пришел! Ступай. Тапию завтра получишь. Вот тебе серебра! Завтра выберешь себе двух коней, одного посильней — под вьюки. Собери все, что в дорогу потребуется. Не забудь топор и домру, в Боснии без них как без рук. Ну, ступай, ступай. Чего оглядываешься? Я не из тех, кто в спину бьет. И подлым ударом приканчивает… как ты… того неверного Андраша!

Осел я на выделенной мне земле в Бранковине. Взялся за мотыгу, но земля и мои руки, сразу не поладили, точно непримиримые чужаки. Не приняла земля моего раскаяния, не поверила искреннему намерению вернуться к ней. Неприкаянным собственником слонялся я вокруг своих полей, как тупоумный телок вокруг обнесенного белой высокой оградой двора.

По зову моему переселился ко мне, на счастье, старший брат со своими домочадцами.

Убила бы меня тоска, потопил бы я в ракии остаток жизни или стал бы посмешищем сел и городов, пробавляясь до конца своих дней невероятными историями о своих подвигах и дружбе с султаном и визирем. Спасли меня два вьюка книг, что прислал мне благодарный хамзевий из Орловича. Они помогают мне сносить мой дом-темницу и мщение преданной мною земли. И странные ночные кошмары, вскипающие мутными невидимыми водами, что разнимают надвое мое тело в часы одиночества.

Завидую я своему брату землепашцу. Он сжился с полями и огородами. И не мучится неразрешимостью вопросов и неполнотой ответов. Ему препоручил я и своих детей, чтобы он до медресе вразумлял их трудом и наставлениями. И он это делал со спокойной мудростью, как бы уже самим рождением одаренный талантом воспитателя.

Однако старший его сын тишком уже смазывает воском воинскую справу, натирает оружие жиром, в чистые тряпицы его заворачивает. Встревоженный весной, жаждущим взглядом пожирает он дорожную даль. Если я его выдам отцу, он меня перестанет уважать. Стану удерживать, он не поверит моим доводам. Укорами я лишь ускорю его решение бежать из дома, поэтому на глазах у отца я учу его владеть саблей, а ночью, наедине, — упрямству, этому спасительному средству, исцеляющему поверженных. Пригодится.

Зима миновала, а весны все нет. Ветер буйствует, хлещет, черные кроны гнутся, трещат под его неистовыми порывами. В комнате, где горит очаг, я сижу один над книгой, в ней спасаясь от воя и гула незримых потоков, что несутся, пенясь, вокруг меня, сквозь меня, отделяя меня от всего живого.

Закрыв книгу, я шепчу молитву о ниспослании моему брату благополучного пути в Сараево. Он повез туда вьюки с маслом, сыром и копченостями и погнал гурт волов на продажу. И заодно хотел разузнать о старшем своем сыне, — тот уже два года как покинул дом, прельщенный барабанным боем и шелестом знамен. Да кстати расспросить о том, кто убил Мехмед-пашу Соколовича.

Перевод с сербскохорватского Т. Вирты.

Мето Йовановский

В ТЕНИ НОВОСТРОЙКИ

Наш дом — один из самых старых и оттого выглядит, пожалуй, самым бедным. Отец говорит, что дом этот давным-давно, когда они переехали из деревни, купил наш дед, «чтобы крыша над головой была», но при этом всякий раз добавляет, что уж лучше бы ничего не иметь, чем жить в таком курятнике, который каждую минуту может свалиться на голову. Но такое он говорит только под горячую руку, когда потолок течет или окна так хлопают, что стекла того гляди разобьются. А вообще-то он доволен: хоть какая-то крыша над головой, да есть. Особенно, когда заводят разговор, что, мол, при нынешней дороговизне новый дом самим не построить, а новую квартиру тоже не дадут, пока всем не станет ясно, что в этом овине жить невозможно, а это еще нужно доказать. Отец смягчался еще, когда вспоминал о наших квартирантах, муже и жене, которые жили в подвале, даже по нашим понятиям совершенно не пригодном для жилья, было у них две комнатенки, полы которых были застланы досками, стонавшими от каждого шага, словно ревматические старики.

Жили мы общими трудностями и горестями всего нашего квартала, состоявшего из домов, подобных нашему или чуть чуть получше. По вечерам взрослые, в особенности женщины, собирались перед одним из домов и разговаривали о чем-нибудь обыденном и непримечательном. А по утрам женщины вытряхивали половики и развешивали их на заборах, улучая минутку, чтобы посудачить, и